Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Я обвёл притихших спутников долгим, внимательным взглядом, стараясь подобрать наиболее яркие и понятные для их неискушённого века слова.

— Рассудите сами. Егда кулак железный на барабане на хвост молота давит, дабы разом поднять в воздух его великую тяжесть, на вал ложится натуга внезапная, превеликая. В тот самый миг волам на приводе надобно бы рвануть из последних сил, дабы провернуть вал и одолеть тяжесть бойка. А коли молот сорвался и пал на наковальню — натуги нет вовсе, и вал вращается впустую. А волы бы шли жуткими рывками. То упрутся, аж жилы трещат да сбруя лопается, то провалятся в пустоту. Час-другой такой работы, и волы падут замертво, а шестерни в приводе обратятся в щепу, и весь стан сей с грохотом развалится!

Я похлопал по грязному, тяжёлому свинцовому ободу чудовищного маховика. Раздался глухой, зловещий стук.

— Сие же колесо свинцовое ту хворобу исцелит и привод спасёт. По вашей команде волы начнут вращать вал вхолостую. Молот покуда висит недвижим, отведённый подпоркой. И вал станет разгоняться, а с ним и маховик сей наберёт скорость великую. Он вберёт в себя силу незримую, мощь тяжести своей огромной. Закружится, аки юла, беззвучно копя в себе силу.

Я раскинул руки, отступив на шаг, обрисовывая картину словами и жестами.

— И вот кузнец кладёт крицу. Помощник дёргает за выжим, и хвост молота попадает под кулаки барабана. Бах! Кулак бьёт по хвосту. Но силу, дабы резко поднять молот, вал черпает не у волов! Он мгновенно забирает её у сего бешено вращающегося колеса! Маховик сей столь тяжек и быстр, что легко отдаёт малую толику своей силы на подъём бойка, лишь самую малость, глазу незаметно, замедлив свой бег. Волы же под ярмом и не почуют того удара, той натуги внезапной. А ведаете ли, почему?

Они молча таращились на меня, боясь моргнуть.

— Ведь дело их отныне — лишь знай себе переступать ногами, ровно да тяжело, монотонно питая силою колесо сие тяжкое, по капле восполняя то, что маховик порывисто отдал молоту при ударе. Не будет боле рывков на шеи! Не будет падежа скота. Не будет в щепу сломанных дубовых зубьев на шестернях. Лишь ровная, гладкая, необоримая мощь тяжести и скорости.

И снова в полумраке кузницы повисла потрясённая тишина, нарушаемая лишь гулом реки за стеной. Игнат смотрел на свинцовое колесо так, словно перед ним распахнулись врата в райскую кузню, понимая, что погонщикам не придётся выкидывать и забивать насмерть загоняемых ломовых животных каждую рабочую неделю.

Присутствующие судорожно сглатывали. Они не просто слушали мои слова. Они проникались тем фактом, что Владимирское княжество, под руководством такого государя, в считанные годы шагнёт в невообразимое будущее. Я же лишь глубоко вдохнул едкий запах грядущей индустрии. Первая кость стального скелета империи была собрана и готова к работе.

— Великий государь… — прервал благоговейную тишину голос Игната. Он смотрел на исполинский механизм рычажного молота округлившимися глазами, явно примеряя его мощь к своему делу. — Молот сей, с маховиком чудодейственным… умом воистину не объять. Да токмо со скольких же криц мы стан сей прокормим? Ведь дабы он без толку не махал, надобно с десяток печурок в час ладить!

— На что же столько печурок надобно? — спросил я его приглашающим тоном, чтобы он развил свою мысль.

— Ведомо тебе, государь-батюшка, как ныне куют: слепили из глины шаткую домницу величиной с бочонок добрый, дров навалили, мехами поскрипели… Полпуда железа кое-как наварили, а чтоб достать его — печь в щебень разбивают деревянными колотушками. И новую лепи, день сохни, день пали! Так оно испокон веков заведено. Да откуда ж железа-то столько взять, чтоб маховик твой не впустую вертелся?

Так рассуждали все мастера этого неповоротливого времени, для которых металл был редким, почти магическим даром скудной земли.

— Игнашка… Домницы, говоришь? Разбивать колотушками? — я покачал головой, глядя на него. — Всякая глиняная печь, что мастера лепят и рушат ради куска железа — есть страшный сон для хозяина рачительного, чудовищное разбазаривание! Дров, угля, труда людского и времени, коего нам в обрез!

С этими словами я резко развернулся на каблуках сапог, шагнул во двор, за пределы навеса. Солнце ударило в глаза, ослепляя после кузнечного полумрака. Свита, переглянувшись, поспешила следом, вытекая из сумрака подобно стайке испуганных перепёлок.

В десяти метрах, на специально расчищенной, идеально ровной площадке, устланной крупным речным песком, возвышалось то, ради чего были стянуты лучшие Кремлёвские каменщики. Здесь правда не было артелей с Китай-городской стены, у тех свои задачи, не менее важны для будущего Державы.

Земля у берега Неглинки гудела от тяжёлого, размеренного труда десятков людей, усердно вгрызавшихся в сырую глину. На фоне суетящейся вокруг стройки, словно идол языческого божества огня, возвышался каменный колосс.

— Зрите, — я резко вскинул руку, указывая на монумент. — Печь сия — не горшок глиняный, что бьют поутру бабы от неумения. Сие есть истинная крепость для негасимого огня. Стены её в три меры выложены из дикого гранита и обожжённого красного кирпича не токмо ради красоты и пущей прочности.

Монументальное сооружение впечатляло. Это была не времянка. Это был настоящий европейский «штюкофен» — капитальная непрерывная печь, грубо перекроенная и адаптированная мной под сырьевые реалии Руси шестнадцатого века. Она возвышалась над суетящимися каменщиками, что выкладывали площадку и дорогу до кузни, как неприступный донжон, широкая в основании и сужающаяся к квадратному отверстию на самом верху — колошнику.

— Государь-батюшка, не вели казнить, но дозволь слово молвить, — высказался Игнат, поскрёбывая в бороде. — К чему нам эдакая каменная толща? Ежели нутро её до должного каления доводить, так углей древесных вовек не напастись! Покуда камень сей стылый жар в себя примет, и троими-то мехами трое суток дуть впустую придётся!

Несмотря на недопустимую дерзость тона, я улыбнулся, оценив профессиональный, правильный, но абсолютно безнадёжный, ограниченный старыми категориями подход мастера.

— Истинно глаголешь, Игнашка. Прав ты в одном. Дабы распалить её нутро с мертвенного холода до белого каления, сожжём мы и впрямь гору угля драгоценного. Но хитрость-то великая в том… — я сделал обличительную паузу, понизив голос так, что свита невольно подалась вперёд. — Хитрость в том, что стынуть печь сия боле не станет! Ни завтра, ни через седмицу, ни через месяц! Сей толстый, грузный камень, вобрав в себя жар великий от первого пламени, станет его неугасимым хранителем.