Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Батюшки-светы! Угодники праведные! Так ведь сие означает… что покуда мы заплатку новую сырцовую ладить станем, нутро-то печное, шамотное, огненным заревом полыхать не перестанет! Не выстудится до ледяного хлада!

— Воистину так! Верно разумеешь, княже! — с торжествующей улыбкой подтвердил я, вонзив в него одобрительный взгляд. Энергетика процесса уже витала в воздухе. — Мастера клещами крицу выхватят, лики свои загодя мокрыми тряпицами плотно укрыв от нестерпимого жара, и без промедления повезут её по путям дубовым под кузнечный молот. А прочие, доколе нутро печи белым калением пышет да светится… заложат арку новой кладкой из сырца! Щели глиной промажут, фурму медную водрузят на место и тотчас же всыплют в колошник верхний новый уголь ломкий да руду новую отборную! На самые горячие стены! Розжиг долгий отныне не надобен! Вот он — горячий, безостановочный перезапуск

Я не сдержался и с громким, смачным хлопком ударил кулаком по раскрытой ладони. Звук получился резкий, хлёсткий, как щелчок пастушьего кнута, заставив собравшихся вздрогнуть. Эмоции, доселе кипевшие под спудом благоразумия, рвались наружу неудержимым потоком. Восторг первооткрывателя, пьянящее чувство превосходства над этим дремучим временем, азарт игрока, поставившего всё на одну карту, — всё смешалось в гремучий коктейль, что грозил разнести в клочья моё напускное самообладание. Я и не стал с этой бурей бороться.

Слишком часто и по долгу приходилось мне взнуздывать и осаживать это юношеское тело. Гормоны, бьющие мутным фонтаном, внезапные вспышки беспричинной ярости или, наоборот, приступы апатичной тоски — взрослый ум с трудом удерживал в узде эту буйную молодую плоть. Постоянное подавление естественных порывов — верный путь к тому, чтобы хрупкий психический фон пошёл трещинами. А потому в такие редкие мгновения, я сознательно отпускал вожжи. Позволял себе эту бурную жестикуляцию, этот горящий взгляд, эту страсть в голосе, выпуская пар, словно перегретый котёл. Это была необходимая мера, чтобы не перегореть и не сломаться под двойным гнётом — гнётом ответственности и чужого, мятежного организма.

— И так по неразрывному кругу, денно и нощно, без сна и роздыха печи, покуда шамот внутри не осыплется через месяц! Мы сбережём горы угля! Печь будет выплёвывать крицы одну за другой, словно баба блины печёт!

Потрясённая тишина была мне наилучшим и самым честным ответом. Для людей, чьи деды и прадеды выжигали леса, чтобы расплавить ничтожный комок болотной руды, осознали, что производительность тяжкого труда вырастет не в жалкие разы, а на немыслимые, неведомые ранее порядки.

Оставив их осмысливать революционный метод горячего цикла, я не стал терять времени. Развернувшись, я полез внутрь печи, чтобы лично всё осмотреть перед футеровкой, которая также пройдёт под моим надзором.

Глава 20

Скрип рассохшихся, несмазанных деревянных осей старой мельничной телеги стал для Гаврилы Корсакова единственной музыкой и одновременно единственным мерилом времени на долгие, кажущиеся бесконечными недели.

Середина мая выдалась обманчивой. Весеннее солнце, наконец-то прорвавшись сквозь тяжёлые свинцовые тучи, принялось с яростью высушивать землю. Бездонная, чавкающая ледяная грязь, которая ещё недавно пыталась поглотить их заживо под Брянском, теперь превратилась в нечто куда более страшное. Дороги, изрытые тысячами копыт и колёс купеческих телег, застыли. Глубокие колеи, рытвины и рваные комья глины окаменели, превратив старый тракт в гигантскую, зубодробительную стиральную доску.

Выданная князем Барятинским телега не имела железных шин на колёсах и с роду не знала рессор. Она не ехала — она мучительно переваливалась с ухаба на ухаб, сотрясаясь так, словно готовилась рассыпаться в труху при каждом толчке.

— Слезайте, матушка! — хрипло скомандовал Гаврила однажды утром, когда телега, подпрыгнув на очередном каменном гребне засохшей грязи, едва не опрокинулась, а Ванька внутри зашёлся криком от ушиба. — Ступайте пешком подле телеги. Не ровен час — ось-то переломит аль дитя укалечит. В один край мягкую поклажу сложим, да Ванятку поверх, коли в сон сморит.

И они пошли. Гаврила шёл впереди, ведя под уздцы старого мерина. Пелагея, опираясь на вырезанный сыном посох, брела следом, крепко держа за руки Илюшку и Дуню.

Дорога отнимала у них всё. Подошвы старых отцовских сапог, которые Гаврила отдал сестре, чтобы та не сбила ноги, давно отвалились, и их пришлось привязывать суровыми нитками и тряпицами. Сам Гаврила шёл босиком. Его ступни огрубели, покрылись тёмной, жёсткой коркой, которая трескалась до крови, но он не обращал на боль ни малейшего внимания.

Весь его мир сузился до ритмичного кивка головы старого мерина.

Мосол — так звали коня — был живым, дышащим воплощением княжеской насмешки. Худой как щепка, с торчащими рёбрами-обручами, с бельмом на левом глазу, он тяжело припадал на переднюю ногу. Любой другой конь его лет давно бы пал на этой проклятой дороге. Но в этом животном, как и в самом Гавриле, скрывалось бесконечное, упрямое нежелание умирать на потеху своим бывшим хозяевам.

Гаврила делил с конём всё и обихаживал его. Когда на привалах они останавливались у обочины, юноша первым делом шёл не к скудному костру, который уже разводила мать. Он срывал пучки молодой майской травы, смачивал их в придорожных лужах или ручьях и подолгу, до ломоты в пальцах, растирал больной сустав Мосла, разгоняя застоявшуюся, густую кровь. Гаврила вычёсывал из его свалявшейся гривы репьи, промывал зрячий глаз и, когда Пелагея отворачивалась, ссыпал в торбу коню часть своей доли овса.

— Тащи, брат. Тащи, старый, — шептал Гаврила, прижимаясь лбом к горячей, потной конской морде. Мосол шумно вздыхал, тыкался влажными губами в плечо юноши и снова наваливался худой грудью на хомут.

Для Гаврилы, потомственного сына боярского, конный воинский дух не начинался с дорогого седла или булатного клинка. Он начинался вот здесь — в способности сберечь своего коня там, где сдаются другие. В этой заботе о покалеченном животном проявлялось истинное благородство.

Дни сливались в недели. Они преодолевали вёрсты медленно, мучительно. Калужские и Брынские леса обступали их плотной, тёмно-зелёной стеной. Днём здесь стояла звенящая тишина, прерываемая лишь пением птиц да скрипом их телеги. А по ночам из чащи доносился протяжный волчий вой.

На исходе второй недели пути запасы, вышвырнутые им Климом, подошли к своему неизбежному концу.

Одним сырым вечером, усадив детей у крошечного костерка, скрытого в овраге от лишних глаз, Пелагея долго скребла деревянной ложкой по дну холщового мешка. Тот был даже не из княжеских запасов, а из тех, что в дорогу выдал им