Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Гаврила Корсаков осознанно и с гордостью шёл в Москву. Он шёл туда, чтобы найти своего государя и отдать ему свою саблю, свою безусловную верность и свою жизнь. Новая, неведомая война за Русь только начиналась, и он, сын боярский от поля, собирался стать в этой войне лучшим из воинов.

Глава 21

Солнце безжалостно выжигало кожу, превращая её в потрескавшуюся тёмную кору. Губы потрескались и кровоточили. Движение превратилось в гипнотический, механический транс. Вперёд-назад, шаг за шагом. Смертельная усталость выжгла все прочие мысли, оставив лишь инстинкт.

В начале пятой недели изматывающего, сводящего с ума пути, когда даже Гаврила начал спотыкаться на ровном месте, горизонт впереди неуловимо изменился.

Дорога, до того петлявшая среди холмов и редких перелесков, плавно, но неуклонно поползла вверх, на длинную, широкую возвышенность. Гаврила, шедший впереди повозки с закрытыми глазами, держась за поводья Мосла, вдруг почувствовал, как в лицо ударил сильный, свежий ветер.

Он открыл глаза. Остановился так резко, что старый мерин ткнулся ему влажной мордой прямо в покрытое грязью плечо и устало выдохнул.

— Матушка… — хрипло, едва размыкая спёкшиеся губы, выдохнул Гаврила, не в силах оторвать взгляда от открывшейся дали. — Гляди.

Пелагея тяжело соскользнула с телеги. Подошла, прикрыв глаза сухой ладонью от слепящего закатного света. И тут же ахнула. Ноги её подкосились, и она осела на колени прямо в сухую придорожную пыль, не сдерживая хлынувших градом слёз. Сестра и братья подбежали к краю обрыва, глядя туда, куда смотрел брат, с открытыми ртами.

Внизу, в огромной, раскинувшейся до самого горизонта синеватой низине, лежала она.

Москва.

Она была не просто городом. Это был целый отдельный мир, целый бурлящий океан бесконечных деревянных крыш, мощных, ощетинившихся кольями земляных валов и ослепительно белых каменных соборов. В лазурном, безоблачном вечернем небе горели, переливаясь как россыпь червонного золота, купола — легендарные сорок сороков церквей, венчающих столицу Земли Русской.

Там, в самом центре, возвышались белые, неприступные стены Кремля. Могучая, несокрушимая фортеция, подобная дремлющему исполину, опоясанная двумя лентами рек.

Над городом висела лёгкая сизая дымка от тысяч и тысяч топящихся печей, а в тихом майском воздухе до них, на холм, доносился низкий, бархатный, ни с чем не сравнимый, пробирающий до самых костей перезвон колоколов обедни. Этот звук плыл над землей густыми волнами, наполняя измученное сердце Гаврилы трепетом и необъяснимым, диким восторгом.

Брянск, со всеми его крепкими стенами, усобицами и боярской спесью, казался теперь глухой, жалкой пограничной деревенькой по сравнению с этим колоссом. Здесь пульсировала кровь всей огромной страны. Здесь решались судьбы государств и народов. Здесь прямо сейчас, в эти минуты, рождалась новая, страшная сила.

Гаврила стоял на краю дороги, обдуваемый тёплым вечерним ветром. Пыль въелась в его лицо так, что он походил на языческого идола, скулы заострились от недоедания и смертельной усталости, а босые ступни были покрыты мозолями и запёкшейся кровью.

Но спина его была прямой. Прямой, как натянутая тетива того самого лука, которым он добыл косулю. В шестнадцать лет, за этот месяц на тракте, он перешёл невидимую, но осязаемую границу между забитым мальчиком-холопом и мужчиной-воином. Он стал главой рода. Он привёл свою семью в столицу, проведя её сквозь голод и грязь. Он спас их.

Он уверенно, гордо выставил вперёд правую руку, на большом пальце которой белел дедовский костяной шибаток. Знак свободного степного стрелка, конного воина, сына боярского.

— Поднимайтесь, матушка. В повозку садитесь, — уверенно и властно скомандовал он, не сводя глаз с золотых куполов Кремля. Он взял старого мерина под уздцы, ласково, но сильно потрепав коня по худой шее. — Ну что, Мосол. Дошли мы с тобой. Выдюжили.

Стук рассохшихся деревянных колёс по пыльному тракту возобновился с новой силой. Телега медленно, грузно, но верно начала пологий спуск в бескрайнюю долину, навстречу гудящему людскому морю и золотым маковкам.

Калужский тракт, по которому иссушенная, измождённая семья Корсаковых вливалась в пределы столицы, гудел, как растревоженный весенний улей. Москва встречала их не только золотым звоном колоколов, но и плотной стеной жёлтой пыли, тяжёлым запахом дёгтя, раскалённого железа, конского пота и тысячеголосым, непрекращающимся шумом. Для Гаврилы, привыкшего к суровой, настороженной тишине брянских лесов и широкому дыханию степного пограничья, этот город казался гигантским, чадящим котлом, чьё варево вот-вот выплеснется через края.

Их старая, скрипящая рассохшимися осями телега остановилась у высокого земляного вала, поверх которого щетинился мощный деревянный острог Калужской заставы. Здесь, у распахнутых настежь массивных дубовых ворот, сгрудились сотни подвод: тяжёлые купеческие обозы с пенькой и воском, телеги с подмосковными крестьянами, убогие повозки таких же, как они, переселенцев и паломников.

Дорогу преграждали стражники в суконных кафтанах с длинными блестящими бердышами наперевес. За их спинами шныряли приказные с дощечками и берестой, деловито собирая мыт и въездную пошлину. Гаврила, оставив телегу с притихшей матерью и испуганно озирающимися, прижавшимися друг к другу детьми, широким, уверенным шагом направился прямо к головному караулу. Его босые, покрытые запёкшейся кровью и дорожной грязью ноги не чувствовали острых камней, а спина была прямой, как древко копья.

Навстречу ему шагнул рослый десятник стражи, привычным жестом преграждая путь древком бердыша. Он смахнул пот со лба и с откровенным пренебрежением оглядел грязную, изорванную в клочья рубаху юноши, его впалые щёки и худую, едва стоящую на ногах клячу позади.

— Постой, оборванец! Куды прёшь мимо ряда? — гаркнул десятник. — Череды своей у мытарей дожидайся, вон туды становись. А буде побираться пришёл, так в Москве и своей голытьбы хватает, и без вас тошно!

Гаврила не отвёл взгляда. Он медленно, с мрачным достоинством, совершенно не вяжущимся с его лохмотьями, поднял правую руку и положил её на грудь. В предвечернем свете тускло блеснуло гладкое костяное кольцо лучника на большом пальце.

— Не гость я, служивый, не нищий и не паломник, — голос юноши прозвучал хрипло от въевшейся дорожной пыли, но твёрдо и властно. — Я сын боярский Гаврила Корсаков. С Брянского уезда, от поля. Был в холопьей кабале у князя Барятинского. Ныне же отпущен на волю с матушкой и малыми по указу государя нашего Ивана Васильевича. Пришёл в Москву, дабы кровью и железом служить ему, избавителю моему от холопьего ярма, как в указе том писано.

Десятник нахмурился, его рука, сжимающая бердыш, дрогнула. Упоминание государева указа в последние недели действовало на всех служилых людей Москвы как грозное заклинание. Он ещё раз, уже внимательнее, окинул парня взглядом. Да, одежда нищенская,