Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Над главным входом, вделанная прямо в камень стены, темнела небольшая ниша с образом Спаса Нерукотворного в простом деревянном окладе. Краска на иконе пошла мелкими трещинами от многолетних перемен московского климата, золото нимба потускнело и потрескалось, и в сырую погоду по ободу ниши стекала тонкая струйка воды, оставив на белом камне бурую потёку, похожую на засохшую слезу.

Левое крыло двора занимали хозяйственные постройки — приземистые срубы, поставленные один подле другого так тесно, что между ними едва пролезал боком человек. Там стояли поварня, хлебная, ледник, врытый в землю и прикрытый толстым слоем дёрна. Из поварни в течение дня тянулся дым и разносился запах кипящего варева, кислого теста и горящей берёзовой щепы. По вечерам там затихало, и только сторож иногда грел руки над угольями, дремля на лавке у остывающей печи.

Справа от главных палат располагалась церковь. Небольшая, домовая, освящённая во имя Ризоположения, она была поставлена при прежнем митрополите и по размеру своему скорее напоминала большую горницу, поставленную на подклет и увенчанную единственной луковкой с медным крестом. Крест за зиму покосился, и выправить его никак не доходили руки, а потому он смотрел немного в сторону, что замечали приезжие и не замечали те, кто видел его каждый день. Белёные стены церкви снаружи украшали простые росписи — растительный орнамент по карнизу и две фигуры ангелов по бокам от входа, написанные блёклой, выцветшей охрой, которую давно пора было обновить.

Между церковью и главными палатами рос старый вяз. Дерево это было здесь ещё до нынешних построек — ствол его в обхвате не мог осилить один человек, кора потрескалась и расслоилась, а нижние ветви, давно засохшие, были обрублены и торчали короткими обломками, похожими на обрезанные пальцы. Зато верхняя крона жила: в июне она стояла густой зелёной шапкой, давая тень на целую треть двора. Вяз скрипел на ветру, и в тихие ночи этот скрип был хорошо слышен из внутренних покоев. Говорили, что прежний митрополит Варлаам велел его срубить, но что-то помешало — то ли нашлись заступники, то ли у рубщиков не поднялась рука. Дерево осталось.

У южной стены тянулись конюшни и колымажный сарай — длинная, крытая дранкой постройка, от которой пахло навозом, сеном, кожей и лошадиным потом. Здесь стояло с десяток прекрасных аргамаков, четыре владычных выезда, один мул для хозяйственных нужд и старый гнедой, которого давно следовало отдать мужикам для пашни, но к которому владыка привязался ещё в молодые годы и отдавать не велел. Конюх, широкий, молчаливый холоп из татар с вечно слипшимися глазами, ночевал тут же, в закутке за яслями.

Вдоль всей ограды, с внутренней стороны, тянулись деревянные навесы на столбах — места для прислуги, для ожидающих приёма посетителей, для всякого люда, которого при дворе всегда было достаточно. Под этими навесами в дневное время толклись дьяки и подьячие митрополичьей канцелярии, монастырские посланцы с бумагами, приказные из ближних приказов. Вечером навесы пустели, и под ними оставалось лишь то, что не убрали за день: позабытый мешок с пергаментом, чья-то сломанная скамья, поставленная здесь с намерением починить, да длинная связка сушёного иссопа, свисавшая с поперечной балки.

Двор выглядел, как выглядит хозяйство человека умного, занятого важными делами и потому откладывающего мелкий ремонт на потом. Камни местами просели, ворота скрипели на петлях, требовавших смазки, угол конюшни подгнил снизу и был подпёрт бревном с прошлой зимы. Но всё это было обжитым, устоявшимся беспорядком, в котором каждый человек на дворе знал своё место, каждая вещь лежала там, где её обычно и оставляли, и никто ничему не удивлялся.

По вечерам, когда схлынывал дневной людской поток и привратник запирал ворота, двор становился тихим. Слышно было, как в конюшне переступает с ноги на ногу лошадь, как потрескивают в поварне остывающие угли, как изредка перекликаются стражники на кремлёвской стене за оградой. Вяз скрипел на ветру. Над крестом покосившейся луковки пробегали редкие облака.

Именно в такой вечер, когда двор замер в своей обычной июньской тишине и огни в окнах главных палат горели невысоко, ворота остались открытыми на ночь.

Колымага без гербов, запряжённая парой вороных, въехала под арку ворот, когда городские колокола уже отзвонили вечерню. Следом, с коротким разрывом, одна за другой протиснулись ещё три. Слуги, предупреждённые загодя, не зажигали факелов у ворот — гости прибывали тихо, как прибывают люди, которым нечего скрывать лишь до тех пор, пока их не видят.

Владыка Даниил встретил их не в парадных покоях, где полагалось принимать мирских владык, а в своей рабочей горнице — низкой, приземистой комнате с единственным узким окошком, задёрнутым суконной занавесью. Стол был накрыт без изысков: хлеб, мочёные яблоки, тёмный монастырский квас в запотевшем кувшине. Свечей горело мало — три или четыре, не больше, отчего углы тонули в непроглядной тьме, а лица сидящих выглядели половинчатыми, неверными масками.

Слуг Даниил отослал и горнице остались только пятеро.

Князь Василий Васильевич Шуйский занял место у стены, привычно держась в тени. Прозвище Немой он носил не за глухоту и не за косность разума, а за эту особенность: молчать там, где другие болтают лишнего, и говорить ровно столько, сколько нужно. Крупный, тяжёлый, с косматыми бровями и взглядом, умеющим давить не хуже кулака, он напоминал старый дуб: корни ушли глубоко, ствол гнётся с трудом. Устроился боком к столу, не облокачиваясь.

По правую руку от митрополита, прямой и холёный, сидел князь Дмитрий Фёдорович Бельский — новоявленный глава Боярской Думы, человек со старой литовской кровью Гедиминовичей. Красивое, тонкое лицо с высокими скулами в этот вечер было особенно непроницаемым: привычка скрывать мысли выработалась ещё в детстве, когда выживание его рода зависело от умения читать чужие лица, не открывая своего.

Рядом с Дмитрием, через угол стола, расположился брат его — Иван Фёдорович Бельский, сопредседатель Большого Разрядного приказа. Младший из них двоих, он более напоминал вспыльчивого боевого коня, нежели хитроумного царедворца: широкие плечи, тяжёлые руки, короткие рубленые движения. Но и он нынче был тих.

На другом конце стола, почти напротив митрополита, сидел второй сопредседатель Разрядного приказа — князь Иван Васильевич Шуйский, племянник Немого. Моложе дяди лет на пятнадцать, он унаследовал шуйскую породу: та же тяжёлая кость, те же глубоко посаженные глаза, те же неспешные, взвешенные движения. Но там, где дядя предпочитал молчание как оружие, Иван Васильевич бывал резче, несдержаннее. Сейчас пальцы его лежали на столе спокойно, но в уголках рта залегла та складка, что появляется у человека,