Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Сам митрополит Даниил сидел во главе стола. Полный, с оплывшим лицом и маленькими, необыкновенно живыми глазами под тяжёлыми веками, он мог производить впечатление ленивого сытого кота. Те, кто принимал это впечатление за истину, обычно жалели об этом. Даниил выжил при трёх государях, пережил соборы, доносы и опалы — и всякий раз всплывал, как пустая бочка, которую тщетно пытаются утопить.

Молчание затянулось. Первым его нарушил митрополит — не резко, а как бы нехотя, подливая в свою кружку квасу.

— Что ж, мужи честные, — произнёс он с домашней, почти ласковой мягкостью. — Давно не сиживали мы эдак, без шума и думских речей. По-христиански, в тишине. Воистину душеполезно.

Немой медленно перевёл взгляд с кружки митрополита на его лицо.

— Душеполезно, — согласился он тоном, в котором ирония была утоплена столь глубоко, что всплывала не сразу. — Особливо, егда о душе Державы нашей порадеть не худо.

Иван Фёдорович Бельский не стал ждать долгих вступлений. Поставил кружку на стол с глуховатым стуком.

— Мальчишка во всё суётся, — произнёс он негромко, но жёстко. — Меры затеял. Ряды некие. Часы вертящиеся. Печи новые на Неглинной денно и нощно чадят. Двор Казённый весь переиначен — ни единого мужа нашего у дел не оставлено. Указы един за другим идут, токмо дивиться успевай. Мишурин не спит, Третьяков-Ховрин не спит, Захарьин-Кошкин не спит. Овчина с ними же. Приказы по-новому кроят, будто капусту на зиму рубят.

— А люд к нему стекается, — вставил Дмитрий Бельский ровно и тихо. — Со всех концов. Я в Думе зрю, как меняется лик града. Замоскворечье прежде пустовало — ныне там не протолкнуться. И всё боле люда с руками мозолистыми, с дедовской саблею за поясом. Кабальных же, коих он на волю пустил, словно птиц из клетки.

— Стяг его, — рек Иван Васильевич Шуйский, и слово сие прозвучало у него тяжелее, нежели у других, ибо ему, сопредседателю Разряда, доводилось денно зреть, как новая рать растёт у него под самым носом. — Стременной Стяг. Особливая рать, ни Думе, ни нам неподвластная. Един Овчина над ними поставлен, да и тот токмо воле государевой послушен. Мы с Иваном Фёдоровичем в Разряде сидим — а дерзни-ка заглянуть в списки Стяга без дозволения. Тотчас от ворот поворот чинят.

— Истинно речешь, — мрачно подтвердил Иван Фёдорович. — Приказ наш Разрядный — ныне токмо личина едина. Поместная рать записана, обозы сочтены. А Стяг государев — аки удел опричный посреди царства Московского. И Фёдор Иванович тако же в свои списки заглянуть не даёт, а Очин-Плещеев и вовсе разум потерял от той высоты, на кою его отроча воля вознесла.

Шуйские словно и не услышали укора в сторону родича своего, ибо и пред ними он отчёта держать не стал. Скопины, впредь и токмо опосля Шуйские — таков был им ответ.

Митрополит выслушал всё это с видом человека, давно решившего не удивляться. Он отломил кусок хлеба, пожевал неспешно.

— Дошло до меня намедни, — произнёс он со спокойной задумчивостью, — что Максим Грек в Акридном приказе обустраивается, аки паук в углу. Уже затребовал из монастырских хранилищ рукописи древние. Дьяков к себе кличет, книжников, да и в Заволжье гонцов послали, старцев недобитых собирать. Государь его из неволи вызволил. Того самого Максима, коего я сам в железах держал за дерзость и ересь. И ныне сей муж будет соборы готовить и самые основы веры нашей сотрясать.

— И неужто ты смолчал, владыко? — вопросил Иван Фёдорович Бельский прямо.

— А что я мог рещи? — Даниил ответствовал с тихим, горьким смешком. — Я сам, коленями своими, на помосте в соборе стоял. Устами своими камень лобзал. Все вы свидетели тому. Кто из нас дерзнул бы восстать и рещи: «Не бывать тому»? После того, что на площади свершилось? После того гула в стенах, — он понизил голос почти до шёпота, — того гула нелюдского, от коего у меня и поныне глава поутру кругом идёт?

Пауза. Никто не возразил, лишь передёрнули плечами.

За узким окошком вдалеке тявкнула собака. Что-то звякнуло во дворе — стражник на обходе. Свечи мерно потрескивали.

— Думаю я вот что, — произнёс Немой наконец, поднимаясь со своего места. Он прошёл несколько шагов по горнице — привычка, когда думал тяжело — и снова встал у стены, теперь уже посреди комнаты, так, чтобы видеть всех разом. — Отрок сей сам домыслиться до сего не мог. Меры, ряды, печи, стяги — знание сие не детского ума дело. И не из книг почерпнуто. То знание — живое, опытом добытое. Чьё-то иное. Некто умный и злой за ним стоит. Кто он таков — вот вопрос, коим мы с вами сперва пренебрегли, и напрасно.

— Шигона ли? — предположил Иван Фёдорович.

— Шигона — муж верный и расторопный. Но он лишь рука, а не глава. Голос там иной.

— Максим ли Грек?

— Максим лишь намедни из поруба. Ему бы самому сперва силы восставить.

Дмитрий Бельский медленно провёл пальцем по ободку своей кружки.

— А что, как никого и нет, — произнёс он очень тихо. — А что, как отрок и впрямь таков есть.

Молчание, последовавшее за этими словами, было иным, нежели прежде. Более тяжёлым. Более личным. Каждый из пятерых примерял сказанное к тому, что сам видел, слышал и чувствовал на коже в те дни.

— Сказывали мне, как он ел, — вдруг тихо произнёс митрополит. — После часовни, после похорон государыни. Человек Шигоны моему сказывал. Государь повелел подать себе яства такие, коих ни один лекарь тутошний не разумеет: сок печёночный сырой, отвар костный, зелья неведомые. И вкушал сие несколько дней. Один. Без прислуги. Выжил. Силы возымел. Дитя семи лет, от поста без малого мёртвое.

— Нечисто тут дело, — сказал Иван Васильевич Шуйский просто, без украшений.

— Или чисто паче всякой меры, — отозвался Даниил. — Оттого и страшнее.

Немой снова прошёлся и остановился.

— Стяг его полнится, — сказал он, возвращаясь к главному. — Месяц пройдёт — и станет он вдвое. Ещё месяц — втрое. Ныне ещё есть время, ещё можно сыскать рычаги, дабы сдвинуть колесо сие в иную сторону. После — поздно будет. После у него будет рать, коя ни нас, ни Думы в грош ставить не станет, ибо он их из грязи возвысил, и они