Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

крепости сосны сей в аккурат достанет, дабы удержать ворот и передавать силу. Но… — я поднял палец кверху, — аще молот поймает «клина», и вал в кузне вмиг застопорится, напряжение на ворот возрастёт десятикратно. И что же станется? Рванут ли волы упряжь свою?

Свита молчала, боясь дышать.

— Никак нет. Взамен того, вот сей сосновый колышек со треском сухим и громким срежет муфтою кованой, аки клинком! В единый миг! Лопнет сосна. Вал первый, что от волов крутится, от бремени освободится и станет вращаться вольно, вхолостую внутри трубы. Волы и шагу не убавят, пойдут далее по кругу, беды не чуя и не ломая выи свои. Вал же долгий, с молотом заклинившим, — встанет намертво.

Я усмехнулся, глядя на ошарашенные лица.

— И всё тут! Ни единого ремня рваного. Ни единого зуба на шестерне ломаного. Мастер лишь сплюнет в сердцах, возьмёт клещи, поправит крицу застрявшую, выбьет выколоткой остатки чеки срезанной и в двадцать мгновений вобьёт в гнездо новую, загодя вытесанную сосновую палочку. Мы уберегли сердце машины железной щепкою сосновой, ценою в грош! Часть, что нарочито слабой сотворена, дабы сломиться во спасение целого.

В манеже повисла гробовая тишина. Лишь откуда-то с реки доносился монотонный плеск воды. Дьяки, князь, ключники… все они смотрели на меня не как на земного правителя, изрекающего указы. Они смотрели как на человека, познавшего тайны строения мироздания.

— Ступайте за мною внутрь, — я развернулся и решительно шагнул в тёмный зев недостроенной кузницы, следуя вдоль массивного трансмиссионного вала. За мной гуськом, стараясь ступать почтительно и бесшумно, потянулась вся делегация.

Внутри кузни было сумрачно, пахло свежей смолистой стружкой, раскалённым железом и вонючим рыбьим жиром. Вдоль внешней стены, прямо под вращающимся толстым валом, стояли три исполинских, клиновидных кузнечных меха, каждый длиной в добрую сажень. Их тяжёлые деревянные створки были раскрыты, а толстая бычья кожа, соединяющая доски, натянута и лоснилась от пропитки.

— Игнашка, — я повернулся к замершему ключнику. — Поведай мне пред князем и прочими. В чём главная немощь сыродутных горнов, на коих люди твои трудятся, егда железо в лесах варите? Отчего же выход столь мал, а крицы выходят студены, ноздреваты да с камнем вперемешку?

Игнат откашлялся, польщённый тем, что государь, в который раз, спрашивает его о делах, выделяя среди прочих.

— Ведомо отчего, государь. Печь-кормилица наша дышать должна бы ровно, аки зверь живой. Мужики-то ведь меха руками да ногами на доски топчут: как нажмёшь всем весом — ветер лютый пойдёт в фурму, а как отпустишь, дабы мех духу свежего набрал — так ветер в печи и стихнет. И в ту самую тишь дух студеный с улицы сквозь колошник в нутро горна и тянет, отчего жар печной вмиг падает. Уголь зазря прогорает, а железо стынет и козлится. Не успевает свариться в слезу.

— Воистину в самую суть зришь, хвалю, — одобрительно кивнул я. Физика горения была проста: угарный газ, тот самый агент, что вытягивал кислород из оксида железа, образовывался лишь при постоянном, мощном избытке кислорода и колоссальной температуре. Малейшая пауза, глоток холодного воздуха — и реакция восстановления обрывалась. — Дуновение ветра не должно прерываться ни на миг единый. В печи надобна буря беспрестанная, воющая гулом!

Я уверенно указал на горизонтальный вал, нависающий над мехами. Кузнецы князя изрядно попотели над ним, выковывая нужную мне геометрию. На толстом деревянном бревне были намертво насажены три стальных, изогнутых колена — кривошипа. От каждого кривошипа вниз уходил прочный дубовый шатун-тяга, подвижно соединённый с нижней доской соответствующего меха.

— Воззрите же и узрите силу геометрии! — мой голос прокатился под бревенчатой крышей. — Колена сии железные на валу укреплены не как Бог на душу положит. Разведены они звездою! Меж каждым из них — треть верного круга.

Я видел, как люди принялись щуриться в полумраке, пытаясь сопоставить мои слова с тем, что видели.

— Помыслите же: егда вал сей в быстрое вращение придёт, что содеяться должно? В любой наималейший миг, покамест один мех до предела сжат и с шипением яростным всю мощь свою ветряную в топку извергает, второй уж полпути вниз прошёл, сжимаясь и воздух продавливая. Третий же в тот же самый миг пасть свою разверзает во всю ширь, жадно заглатывая свежий воздух из кузни! И в нашей общей медной трубе, что дыхание их воедино соберёт да в горн поведёт, не будет ни мига промедления! Лишь ровный, гудящий, подобный урагану поток! Без трепыханий и рывков. Уголь в печи вспыхнет и будет сиять белым, нестерпимым для глаза светом, аки солнце в ясный полдень!

— Боже правый… воистину буря неуёмная… — потрясённо прошептал кто-то. Видимо он представил, какую чудовищную температуру можно будет нагнать в замкнутом горне таким дьявольским ветродуем. Железо начнёт плавиться, как воск.

— А с кожей-то как быть, государь? — Тут же спросил Игнат, порадовав меня. — Она ведь от жара да от натуги таковой денно и нощно в три дня рассохнется, трещинами пойдёт, да ветер наружу травить примется!

— Кожу сию обработали, как мною наказано было? — я взглянул на Тихона.

— Так и есть, государь-батюшка! Люди твои измаялись донельзя! В чанах с кипятком ворвань смрадную варили — жир рыбий, да воску пчелиного туда же щедро клали для вязкости. И в том вареве горячем кожи бычьи толстые трое суток мочили, покуда те насквозь зельем не пропитались. Дух ныне в кузне такой, что святых вон носи, зато кожа стала туга, словно пузо сытое! Вода с неё скатывается, не гниёт она и не сохнет даже в самую сушь!

— То не смрад, Тишка. Так пахнут великие свершения, — поправил я многословного артельного. Гидро- и аэро-изоляция сыромятной кожи ворванью с добавлением воска — надёжная технология, дожившая до изобретения синтетики. Эти меха, дублёные рыбьим жиром, прослужат годы, не пропустив ни молекулы сжатого воздуха сквозь поры.

Я подошёл вплотную к среднему гигантскому меху и пнул сапожком его нижнюю, массивную дубовую доску.

— А затворы нутряные? По моему ли чертежу сотворены? — бросил я короткий вопрос.

— «Мудрёные лепестки», как твоя милость их нарекла, государь, — вновь закивал Тихон, радуясь, что сделал всё без изъяна. — В доске нижней, что ходуном ходит, два оконца долотами прорубили. А изнутри, с тылу, прикрыли их лоскутами кожи, самой мягкой да толстой. Прибили гвоздями токмо за край верхний, дабы висели вольно. Коли шатун мех долу тянет, нутро