Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Глава 10

Все взоры только на меня! В костюме модном нынче я!

Этот дурацкий стишок, выуженный из рыхлой, пропахшей временем и мышиной жизнью подшивки довоенного «Крокодила», засел в голове и не желал уходить. Нашел я тот клад на пыльном чердаке, куда полез, устанавливая антенну, чтобы ловить голоса иных миров. А нашел голос из прошлого, зудевший теперь навязчивой, идиотской мелодией. Тирьям-пам-пам!

К стишку прилагалась картинка, вернее, стишок прилагался к картинке: молодой франт в немыслимом, почти клоунском пиджаке малинового цвета, синих брюках и ярко-красных туфлях, широко шагающий по грязной дорожке мимо коровника. И доярки, крепкие, ядреные бабёнки, в грубых телогрейках и полуболотных сапогах, опершись на вилы, смотрят на него с удивлением и насмешкой. Даже коровы, приостановив процесс пережевывания пищи, повернули к нему свои милые лики с немым вопросом: откуда это диво дивное в нашем колхозе? Борьба с мещанством. Сатира. Очередной удар по родимым пятнам прошлого, мелкобуржуазного сознания.

Но, во-первых, сейчас время не довоенное и даже не военное, а вполне себе послевоенное, то есть время великих свершений, вибрирующее, как подстраиваемая гитарная струна «ля», струна между «было» и «будет». Во-вторых, я не заезжий фрукт, командированный в глушь для издевательства над аграрными кадрами, а обыкновенный учитель пения Второй школы-десятилетки города Зуброва. В-третьих, шёл я не вдоль коровника, а по главной улице названного города, по чистенькому асфальту. мимо здания горисполкома, мимо магазина «Ткани», мимо памятника Ленину, задумчиво указывающему куда-то в сторону хлебозавода. И, в четвертных, самое главное: смотрели на меня не доярки, а передовая творческая молодежь. Та самая, что в свободные от станка часы не пьянствовала в сквериках, а поднимала культурный уровень — свой и, по возможности, окружающих. Молодежь кучковалась перед Домом Культуры имени Карла Маркса, оживленно переговаривалась и грелась в лучах уходящего осеннего солнца. Их взгляды, правда, задерживались на мне дольше, чем требовала простая вежливость или обычное человеческое любопытство.

Ах, да. Последнее, техническое уточнение. Костюм на мне был не экстравагантный. Он был просто хороший. Настолько хороший, что в условиях послевоенного Зуброва это и в самом деле выглядело несколько необычно. Особенно на мне, дотоле ходившего в поношенной военной форме.

За этим костюмом стоял стратегический гений матушки. Она, презрев усталость и логистику, совершила-таки вояж в Чернозёмск. Официально — навестить сыночка Петрушу. Неофициально — провести тайную операцию по материально-техническому обеспечению сыновей. Родители, люди практичные, прислушались к моей рекомендации: превратить бумажные деньги во что-то вещественное. А то пропадут. Скоро. Нет, заметных признаков дефолта сейчас, когда до великого праздника Октября еще месяц, нет, но когда они, признаки, появятся — станет поздно.

Так мы с Петром стали бенефициарами грядущей денежной реформы.

С одеждой в стране пока временно было не везде хорошо. Швейная промышленность еще не могла удовлетворять возросшие запросы советских граждан в полном объеме. Даже в неполном не могла. Странно, конечно: газета «Правда» изо дня в день публиковала победные рапорты о перевыполнении всевозможных планов, с непременной искренней благодарностью великому вождю народов, учителю, родному и любимому нашему товарищу Сталину. В таком вот порядке. Селянам еще дозволялось величать Сталина мудрым и добрым отцом. Но в магазинах — шаром покати. Как умещались в головах перевыполнение планов и пустые прилавки, непонятно. Но умещалось. С другой стороны, в моей голове умещается Павел и Андрюша, и ничего. Деться-то всё равно некуда. Обычным, примиряющим толкованием было такое: в Москве всё хорошо, и в стране всё хорошо, но только кое-где порой встречаются временные трудности из-за нераспорядительности отдельных бюрократов. А Зуброво, вот незадача, и оказалась в числе «кое-где порой». Но есть, есть в стране магазины с ломящимися от товарок полками. Непременно есть. Их и в кино показывают, и в газетах пишут.

За товаром шли в комиссионные магазины, в них пахло нафталином, чужими жизнями и далекими походами. Там лежало заграничное добро. Чешская обувь, английская шерсть, французский батист, да много чего лежало — по сравнению с магазином государственным. Только стоило всё дорого. Для большинства неукупно. Однако матушке удалось кое-что скопить, и вот теперь все денежные резервы были пущены в ход. Матушка, с присущей ей дотошностью поповны, выбирала, примеряла на Петре, ну, и заочно, на меня. Мы с Петром похожи. Братья ведь.

Итог: у меня теперь было два костюма. Не костюмы — чудо! Один светло-серый, цвета лондонского тумана (так утверждал продавец, никогда в Лондоне не бывавший), другой тёмно-синий, почти чёрный, глубокий, как ночное небо над Волгой. Туфли — осенние, из прочнейшей кожи, и зимние, с мудреными прошивками. Две шляпы, что уже было из области фантастики: коричневая, мягкая, и черная, фетровая, сдержанно-строгая. Четыре галстука, шелестящие обещаниями иной, упорядоченной элегантности. Отрезы. Рубахи, бельё, всякое-разное. Петр, человек основательный, проводил матушку до поезда, ибо одной ей нести закупленное было не под силу. А я встречал на здешнем перроне, чувствуя себя агентом на явке, принимающим драгоценный груз.

И сидело это на мне — как влитое. У нас с Петром, при всех различиях в характере, фигуры были стандартные, почти европейские. Матушка мерила по нему, но подошло и мне. Борис Абрамович, лучший в Зуброве портной, чьи руки помнили фасоны еще с Невского проспекта, только цокал языком: материал, о-о-ой… Не то что теперь.

И вот сегодня был дебют. Премьера. Выход в свет в светло-сером костюме. Пусть привыкает город. Пусть видит, что учитель пения — это не только ношеная гимнастерка и стоптанные, пусть и чистые, сапоги. Учитель — это звучит гордо! К тому же у Бориса Абрамовича в работе еще два костюма! Завидный жених. Это, очевидно, и был один из дальних, неозвученных планов матушки. Показать товар лицом. А товар, упакованный в костюм английского сукна, — это я.

Плащ, прекрасный, легкий плащ, я не надел. Я нес его, перекинув через согнутую в локте правую руку, — не как необходимость, а как аксессуар, как знак готовности к переменчивости мира. Погода стояла сухая, и солнышко грело остатками тепла, но я готов и к дождику. Смотрите! Смотрите и делайте выводы! Я — молодой. Я — вернувшийся. И у меня есть плащ.

Целью шествия был, конечно, Дом Культуры. Сегодня начинались Большие Репетиции. Весь город, все его трудовые коллективы от хлебозавода до педагогического училища, готовили номера к грандиозному праздничному концерту. Город бурлил творческой энергией, которая вот-вот должна была выплеснуться в виде танцев братской семьи народов, песен, достойных строителей коммунизма, сценок из заводской жизни, и прочего. По плану отдела культуры районного комитета Партии.

У «Карлуши» был