Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

— А как же зарьковские? Жители? — спросил я, чувствуя, как в голове начинают сходиться какие-то разрозненные детали.

— Их еще в сорок четвертом расселили по окрестным колхозам, — пояснила другая девушка, Катя. — Приказ такой был. Освободить территорию.

— Приказ есть приказ, — автоматически, с правильной интонацией согласился я. — Приказы следует исполнять беспрекословно, точно и в срок.

Фраза вылетела сама собой, вымуштрованная, казенная. Она повисла в холодном воздухе, и на какое-то время мы шли молча. Девушки довели меня до самого дома, до калитки. Большое им гран мерси, как выразился бы тот сержант из Тирасполя, любивший щегольнуть редким словечком.

Мы расстались. Их смешки и шаги затихли в ночи. Я сидел в своей комнатке, где пахло старыми книгами и одиночеством, и думал. Вернее, не думал даже, а позволял мыслям, как осколкам, складываться в мозаику.

То, что военнопленные трудятся на стройках народного хозяйства, было делом самым обыкновенным. Логичным. Восстановление страны. И то, что конвойные наведывались в ближайший городок за сигаретами, выпивкой или просто сменить обстановку, тоже не вызывало вопросов. Мотоцикл слегка настораживал, но в целом — да, трофейная техника была в ходу.

Смущало другое.

Память — Андрюшина память, твердила: ничего об элеваторе под Зубровом, или о каком-либо другом крупном, значимом сооружении на месте деревни Зарька, в той истории, которую я знал (или которая знала меня), не было. Вообще. Ни строчки. Ни воспоминания. А сама Зарька… Зарька после войны не просто пришла в упадок. Она исчезла. С карт. Из разговоров. В краеведческих справочниках середины века о ней упоминали в прошедшем времени: была такая деревня. Официальная причина — «укрупнение хозяйств», «оптимизация». Стандартный набор слов, которыми прикрывали тысячи таких же тихих, безболезненных исчезновений по всей стране. Людей расселили. Дома, должно быть, разобрали на бревна. И всё.

Но если деревни нет, а люди выселены еще в сорок четвертом… то что же они строят там сейчас, в сорок седьмом, спустя три года? Элеватор? Для чего? Колхозные поля вокруг Зарьки никогда не славились гигантскими урожаями, требующими огромных хранилищ. Хватало имевшихся. Да и место было неудобное, в стороне от крупных дорог.

Стройка. Секретная стройка. Мозг, настроенный на определенную волну, тут же предложил варианты. Что-то, связанное с новой, послевоенной реальностью, которая уже наступала, тихо, без объявления, меняя ландшафты и судьбы. Что-то, о чем не пишут в местных газетах и не говорят на собраниях. Что-то, ради чего можно расселить целую деревню и стереть ее с лица земли — в буквальном и переносном смысле.

Я сидел и смотрел в темное окно, где отражалось мое бледное лицо в обрамлении темного ворота плаща. Снаружи был типичный провинциальный городок, засыпающий после трудового дня. Но где-то там, в пятнадцати километрах, в темноте, росло что-то новое. Не элеватор. Нечто иное. И это «нечто» уже отбрасывало свою длинную, холодную тень, достигавшую даже нашего Дома Культуры, где девушки разучивали танцы, а хореограф переставлял шахматные фигурки, готовясь к празднику.

Все было связано. Костюм с трофейного рынка. Немецкий мотоцикл на нашей улице. Исчезнувшая деревня. И я, с моей чужой памятью и слишком хорошей одеждой, шел по тонкому льду этой новой, послевоенной реальности, где приказы исполнялись беспрекословно, а элеваторы строились там, где им, казалось бы, не было места. Или не элеваторы? Знать ответ было опасно. Но игнорировать вопрос тоже уже не получалось. Он был задан. И теперь тикал, как невидимый часовой механизм, в самом центре беспокойной учительской жизни.

Глава 11

Партия, комсомол, исполком и профсоюз в Зуброве жили под одной крышей. Очень удобно. Эффективно. Экономно. Не нужно тратить время на перемещения по городу, рискуя в межведомственных пространствах отвлечься на всякие маловажные события. Всё под рукой: от подачи заявления на улучшение жилищных условий до получения приказа организовать субботник по очистке Похорь-реки от «древесного хлама и бытового мусора, привнесённого несознательными элементами». Здание это было монументальным, из рыжего зубровского кирпича, с колоннами у входа, которые давно нуждались в побелке, и с фигурами рабочего и колхозницы на фронтоне, чьим гипсовым лицам дожди и морозы придали выражение не столько решимости, сколько глубочайшей усталости пополам со страданием.

Прежде здесь было дворянское собрание. Уездный предводитель дворянства, человек с бакенбардами и тростью с набалдашником в виде головы Наполеона, зорко следил за тем, чтобы всё в здании соответствовало высокому предназначению: пахло воском, дорогим табаком и унаследованной от предков уверенностью в себе. Где тот предводитель? Истории предлагали несколько вариантов. Казнен революционными массами в семнадцатом (вариант героический, но маловероятный — Зубров был тихим местом). Бежал с остатками армии Деникина в Крым, а оттуда — в Париж, где коротает дни, вспоминая березки и томясь ностальгией под аккордеон (вариант романтический). Или, что правдоподобнее всего, тихо доживает свой век где-нибудь к востоку от Волги, служа делопроизводителем в районном ЗАГСе или приёмщиком стеклотары в ларьке потребкооперации. Последнее время в здании чувствовалось некоторое небрежение. Ну, понятно: война империалистическая, революция, война гражданская, голод, индустриализация, коллективизация, голод, ежовщина, война Отечественная, голод — последовательные волны истории, каждая из которых смывала с паркета последний лоск, оставляя вместо воска слои грязи, разводов от растопленного снега и придавленные каблуками окурки. Не до ремонтов. Ремонт — это для будущего. А настоящее было вечной подготовкой к чему-то более важному.

Мне нужно в зал совещаний. На втором этаже, в бывшей библиотеке. Что ж, зал, как зал — длинный-длинный стол, покрытый когда-то зеленым сукном, ныне протертым до блеклой, болезненной желтизны на местах, куда обычно кладут локти. Стулья по обе стороны длины, председательское место — кожаное кресло, на сидении в три слоя лежала мешковина прикрывая пружины, в бессильной злобе норовящие ужалить советскую власть. Запах. Запах был сложный, многослойный. Верхняя нота — кисловатый, дешевый табак «Прибоя», «Севера», «Беломора». «Казбек» здесь не курили. Средняя — пыль, въевшаяся в портьеры, и запах человеческих тел, запах пропотевших гимнастерок и кителей. Нижняя, базовая нота — запах страха. Не острого, животного, а хронического, служебного. Страха сказать не то, заявить не вовремя, неправильно понять директиву.

Повсюду окурки. На столе в стеклянных пепельницах, заполненных до краев — это ладно, цивилизованно. Но и на паркетном полу, возле ножек стульев, тоже валялись окурки, правда, аккуратно придавленные каблуком, во избежание пожара. Небрежность, доведенная до привычки. Перед нами, как объяснил дежурный, совещались