Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

— Мы ознакомились с вашими документами, — начал Клюев, раскладывая перед собой какие-то бумаги. — Вы человек с фронтовым опытом. Это ценно. И вы — интеллигент. Учитель. Это полезно.

Он сделал паузу, давая слову «полезно» повиснуть в воздухе, обрести значимость. Полезно для чего? Для кого?

— Видите ли, — вступил Громов своим жестким, рубленым голосом. — Работа бригадмильца — она разная. Кто-то будет с пацанами у подъездов разбираться, самогонщиков выявлять. А кому-то поручается задачи посерьезнее. Требующие не только кулаков, но и головы. И определенной… внешности.

Он оглядел меня оценивающим взглядом. Взглядом, который видел не человека, а инструмент. Подходящий инструмент.

— Вы обращаете на себя внимание, — подхватил Клюев, сцепляя пальцы. — Ваша… активность в культурной жизни города. Ваш облик. Вы выделяетесь. И это может быть полезно.

— Полезно для чего? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел.

— Для общего дела, — ответил Клюев. — Для поддержания порядка. Есть определенные… элементы, которые тоже выделяются. Не наши элементы. Пришлые. Им не место в нашем городе. Но они осторожны. Милицию сторонятся. А вот на такого, как вы… — он жестом очертил меня с головы до ног, — на интеллигентного молодого человека в хорошем костюме, они, возможно, клюнут. Заговорят. Проявят интерес.

Я понял. Меня не просто записали в бригадмильцы. Меня выбрали. Сделали приманкой. «Подходящей внешности». Чтобы выманивать «элементов». Каких элементов? Спекулянтов? Возможно.

— Вам не нужно будет никого задерживать, — пояснил Громов. — Ваша задача — отмечаться. Запоминать. Докладывать. Вам выделят напарника из наших, опытного. Он будет неподалеку. Вы просто… будете собой. Гулять. Посещать репетиции. Может, даже в новом кафе «Уют» появитесь. Там иногда подобная публика бывает.

Меня тошнило. Они предлагали мне стать стукачом. Но не обычным, бытовым. Целевым. Их не интересовали пьяницы у пивного ларька. Их интересовали те, кто интересовался мной. Это был изящный круг. Меня сделали мишенью, а теперь предлагали стать радаром, отслеживающим тех, кто в эту мишень целится.

— Это… добровольно? — выдавил я.

Клюев улыбнулся тонкими губами.

— Конечно, товарищ Соболев. Все в нашей стране делается добровольно и с сознанием великой цели. Но мы уверены, что такой сознательный комсомолец, как вы, не откажется от возможности принести дополнительную пользу Родине. Тем более, учитывая ваше… несколько нестандартное для педагога положение. Два костюма, например. Это вызывает вопросы у некоторых товарищей. А так… вы их снимете. Своей активной общественной работой.

— Четыре, — ответил я.

— Что — четыре?

— У меня четыре костюма. Два купленных, два шьются на заказ. Будут готовы на днях.

— Вот видите! Четыре костюма — это же прекрасно, как сказал Чехов. У советского человека — и четыре костюма!

Это не был шантаж. Это был взаимовыгодный обмен. Ты работаешь на нас, мы прикрываем твою «нестандартность». Твои костюмы. Возможно, и что-то ещё. Маленькие гешефты отца, курятник матушки, да мало ли что. В стране, где запрещено многое, легко прижучить каждого. Или, напротив, осчастливить.

— Допустим, я соглашусь. А дальше?

Товарищ Клюев, откинулся в своем скрипучем кресле, и его лицо, только что озаренное улыбкой пламенного агитатора, стало другим — усталым, расчетливым, частным. Он снял очки, протер их краем галстука, и его глаза, без стекол, показались неожиданно маленькими и влажными.

— Как вы, наверное, догадываетесь, Павел Мефодьевич, — начал он доверительно, понизив голос до уровня заговорщика, — вам, человеку с фронтовым опытом, офицеру, отводится иная роль, нежели этим юнцам.

Он сделал паузу, давая мне оценить глубину оказанного доверия. Лейтенант Громов стоял у окна, спиной к нам, наблюдая, как на улице зажигаются редкие фонари. Его поза говорила, что он здесь и свидетель, и часть реквизита, но особого реквизита, как пистолет в ящике стола. Пистолет, которого зрители в зале не видят. Это не ружье, висящее на стене, отнюдь нет.

— Мы рассчитываем, — продолжил Клюев, вновь надевая очки и через них уже глядя на меня с новой, начальственной остротой, — что вы, после недолгой, чисто формальной стажировки, возглавите городское отделение бригады содействия милиции, — он улыбнулся. Улыбка была поощрительной, как у лисы при виде Колобка.

— Высокое доверие, — произнес я нейтрально, давая словам повиснуть в табачном воздухе.

— Уверен, вы его оправдаете, — откликнулся Клюев, приняв фразу за начало согласия. — Ваш командный опыт, авторитет ветерана…

— Руководитель городского отделения бригады содействия милиции… — перебил я его, нарочито медленно растягивая слова, как будто впервые слыша это словосочетание и изучая его на вкус. — Интересно. А эта должность… штатная?

Вопрос повис, простой и неудобный, как коровья лепёшка на паркетном полу. Только её здесь и не хватает, коровьей лепёшки

Клюев моргнул. Раз, другой, третий.

— Это — должность общественная. Комсомольское поручение высочайшей важности, — произнес он, и в его голосе вновь зазвучали привычные, жестяные обертоны идеологического патефона. Лицо его построжело, на нём появилось выражение человека, объясняющего очевидные вещи нерадивому ребенку.

— То есть, никакого денежного содержания? Ни оклада, ни надбавок? — уточнил я с наивным любопытством.

— Вы советский человек? Вы комсомолец? — парировал Клюев, переходя в контратаку. Стандартный прием. Перевод разговора с материального на идеологический. Вопрос о деньгах в таком контексте становился почти похабным.

— Странный вопрос, — ответил я, позволив себе легкую, едва уловимую улыбку. — Я как раз пытаюсь понять, о чём идет речь. Если я советский человек и комсомолец, то должен понимать, что высокая честь, мне оказанная, — сама по себе награда. Так?

Клюев кивнул, но кивок был осторожным. Он почуял подвох.

— Благодарю, конечно, — продолжал я. — Но позвольте внести ясность. Одно дело — раз или два в месяц патрулировать главную улицу Зуброва с красной повязкой. Совсем другое — руководить всем этим хозяйством. Нести ответственность за людей, за отчетность, за сводки с полей. Это труд регулярный. Труд каждодневный. Не так ли?

— Ну… — начал Клюев, застигнутый врасплох. Он привык, чтобы люди благодарили и соглашались.

— Я задал прямой вопрос, — мягко, но неумолимо настаивал я. — И жду прямого ответа.

Клюев перевел взгляд на Громова, но спина лейтенанта оставалась непроницаемой. Пришлось отвечать самому.

— Конечно, это потребует некоторых усилий… и времени, — признал он с неохотой. — Но долг каждого комсомольца, долг каждого советского человека…

— Вы в каком полку служили? — перебил я его,