Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Спасительное «мы». Сейчас она пойдёт к директору, передаст ответственность.

— Номера не помню, но в августе, — ответил я, делая вид, что погружаюсь в ноты. — В подшивках есть, могу и найти, если вы, конечно, не читали.

— Я читала, конечно! — поспешно заверила она, слегка краснея. — Просто номер забыла. Не беспокойтесь, сама найду. За август?

— За август, — кивнул я, не глядя на нее. — Там ещё интересная статья о методах преподавания хорового пения в младших классах. Очень полезно. Для меня, конечно, я же учитель пения.

Она вернулась за свой стол, и я почувствовал, как в учительской иерархии я, пожалуй, поднялся на ступеньку-другую. Костюм делал свое дело. Прежде я был в весе мухи — пусть бойкий, но легкий, от такого и отмахнуться нетрудно, и в кулак поймать при известной сноровке можно. Теперь я потяжелел до веса петуха. Петух, конечно, не орёл, но уже способен клюнуть и обладает правом будить всех на рассвете своим голосом. Пусть и в рамках отведенного ему птичьего двора. Хотя, конечно, из него и суп сварить можно. Тому, кому положено, тот и сварит.

Разговор продолжила Анна Семеновна, учительница математики, женщина с острым, голодным взглядом.

— Вы ведь, Павел Мефодьевич, в Чехословакии служили? — спросила она, и в ее голосе прозвучало не просто любопытство, а жажда прикоснуться к чему-то запретному, далекому.

— И в Чехословакии. В Праге, — подтвердил я. — В сорок шестом, сорок седьмом.

— И какая она, Прага? — в голосе Анны Семеновны зазвенели девичьи нотки, странно контрастирующие с ее строгой внешностью.

Я отложил ноты и обвел взглядом учительскую. На нас смотрели уже несколько пар глаз: химичка Марья Игнатьевна, немка Елизавета Карловна, и ещё пара педагогов. Все они, застывшие в послевоенной серости Зуброва, жаждали красок. Даже таких, что могли быть опасными.

— Вы смотрели «Золушку»? — ответил я вопросом на вопрос, ссылаясь на недавний фильм.

— Конечно, смотрели! — хором откликнулись женщины. Это была безопасная территория, общий культурный знаменатель.

— Прага очень бы подошла для такого фильма, — начал я, и в голосе моем появились снисходительно-поучительные нотки человека, видевшего мир. — Город старинный. Ему тысяча лет. Там не нужны декорации. Она сама — декорация. Замки, дворцы, узкие улочки, мосты через реку… Все как в сказке. Хотя, конечно, есть и районы новые, промышленные. Но старый город… он особенный.

Я говорил негромко, почти мечтательно, рисуя картину, которая явно противоречила образу гнилого Запада, культивируемому в печати. Но я делал это осторожно, прикрываясь очарованием старины.

— А его война не разрушила?

— Не очень. Американцы с англичанами бомбили, но слегка.

— А как живут люди? — спросила Марья Игнатьевна, химичка, в голосе которой звучал отчаянный, поздний порыв к чему-то иному. В приступе последней, или предпоследней, молодости.

— Как и везде, по-разному, — пожал я плечами, изображая объективность наблюдателя. — Богатые получше, бедные похуже. Но есть одна деталь, курьёзная. Даже бедняки друг друга «панами» величают. Такая уж у них привычка, из вежливости. Идет, к примеру, мусорщик, его зовут — пан мусорщик! Идет учитель — пан учитель! Доктор — пан доктор! Директор — пан директор!

В учительской повисло молчание. Слово «пан» ударило по слуху, как неприличный звук, дань физиологии. Оно было из другого лексикона, из мира классовых врагов. Я это знал и ждал реакции.

— Вам, стало быть, нравится, когда кругом паны, то есть господа? — Екатерина Петровна, учитель русского языка и литературы, женщина с лицом инквизитора и душой осведомителя, закинула удочку. Её глаза сузились. Это была прямая атака. Не первая, и даст диамат, не последняя.

Я повернулся к ней, изобразив на лице преувеличенное недоумение.

— С чего вы это взяли, коллега?

— Вы так расписываете — пан, пан… С упоением, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь.

— Я докладываю реальную обстановку, — ответил я холодно, подчеркнуто официально. — Что видел, то и говорю. Разве вам правда не нужна? Вы предпочитаете выдумки?

Я перешел в контратаку, используя её же оружие — риторику правды. Но она не отступала. Встречный бой.

— А как же пролетариат? Крестьянство? Тоже друг друга зовут панами? — язвительно спросила она.

— ещё как зовут, — кивнул я. — И к нам, к советским людям, обращаются: пан офицер, пан солдат!

— Неужели? И вы терпите? — её голос взвизгнул от притворного или настоящего возмущения.

— Таков приказ командования, — отрезал я, и мой тон стал железным. — Вести себя культурно, вежливо, уважать традиции освобожденной страны. Иначе какой же мы армия-освободительница? Вы что, против приказа?

Я снова использовал армейскую дисциплину как щит. Спорить с приказом — опасно. Екатерина Петровна слегка откинулась на стуле, но всем видом показывала, что не сдаётся наш гордый «Варяг».

— Представьте, — продолжал я, понизив голос до доверительного, почти заговорщицкого. — Идём мы как-то по Праге… со Сталиным.

Эффект был, как от разорвавшейся гранаты.

Екатерина Петровна опять взвизгнула:

— Что? Вы — со Сталиным?

Все замерли. Даже Анна Андреевна привстала из-за своего стола, и вытянула шею.

— С Василием Иосифовичем Сталиным, — уточнил я с спокойным достоинством. — Генерал-майором авиации. Он вместе с Константином Симоновым, писателем, решили прогуляться по Праге, посмотреть город. А меня начальство назначило сопровождающим. Немножко по-чешски говорю, да и вообще… обучен.

Я сделал многозначительную паузу, позволяя им представить картину: я, молодой офицер, ведущий по узким улочкам сына Вождя и знаменитого писателя. Это не просто байка. Это социальный лифт, пролетевший мимо этажа учительской. Моя скромная персона оказывалась связанной невидимыми нитями с самыми вершинами.

— Ах, сопровождающим… — протянула Екатерина Петровна, и в ее голосе явственно прозвучало разочарование. Она надеялась на крамолу, а получила почти плакатную историю из жизни советской элиты.

— Конечно, сопровождающим, — подтвердил я. — Но Василий Иосифович человек простой, не чинится. Ему не звание главное, а чтобы человек был хороший, надёжный. Так что и обедали мы за одним столом в ресторанчике, и в театре в одной ложе сидели… Ему Прага очень понравилась, Сталину. Старина, архитектура. Чистота тоже понравилось. И то, что его звали «паном генералом» тоже возражений не вызывало. Раз у них так принято, пусть. Да и Симонову это было по душе. Он всё фотографировал, и улицы, и людей. Фотографировал, и что-то записывал в блокнот. Работал, должно быть,