Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Патрулировать мне, если вникнуть в чужие воспоминания, было не впервой. Но там, в Праге всё было иначе. Там у меня был «ТТ» в кобуре, тяжелый, холодный, пахнущий оружейной смазкой. А у патрульных, обычно двоих, — «ППШ», с дисками. И ходили мы не по тёмным, вымершим переулкам, а по европейским улицам, освещенным куда лучше, чем здесь. А для тёмных углов у нас были фонари тогда были, и батарейки к ним. Хотя и опасность была настоящая, осязаемая.

А здесь — пацаны. И мирный советский город Зуброво. Какой пистолет? Какие автоматы? У нас даже фонариков-то не было. Вернее, один на троих был, фонарь регулировщика, но бесполезный по причине севшей батарейки. А свежих батареек к нему не укупишь, не было их в Зуброве. Даже в Чернозёмске они были редкостью, появляясь неожиданно и тут же исчезая, как метеоры в небе.

Так и стояли мы — вооруженные авторитетом, повязками и высоким званием советского человека. Три бригадмильца на улице Жданова под каштаном. Я смотрел в темноту и думал. Думал о том, что наша маленькая служба была лишь винтиком в гигантском механизме страны. И что где-то там, за пределами нашего мокрого пятачка, происходят воистину великие дела. Вроде стройки под Зарькой. Где люди, наверное, тоже стоят на страже, в караулах. Но у них были не красные повязки, а настоящие винтовки. Или автоматы. И охраняли они не абстрактный «общественный порядок», а что-то конкретное, важное и, вероятно, непростое. Даже страшное. А я, вместо того чтобы пытаться понять что к чему, руководил здесь двумя заморышами, изображая из себя отца-командира.

Ветер снова усилился, пробираясь под плащ-палатку. Я вздрогнул. Не от холода. От внезапного, отчетливого ощущения, что помимо нас троих, здесь, в этой темноте, есть ещё кто-то. Кто-то, кто наблюдает. Не хулиган. Не пьяница. Кто-то серьёзный. Та самая машина, что проверяла, надёжны ли её винтик. Или, может, просто кошка шуршала в кустах?

— Тихо! — прошептал я.

Ваня и Вася замерли. Мы втроем вглядывались в ночь, превратившись в одно большое, настороженное ухо. Но кроме завывания ветра в проводах и далекого гудка паровоза со станции ничего не было.

— Кажется, никого, — прошептал Вася разочарованно.

— Кажется, — согласился я. Но стоял ещё минуту, не двигаясь. Кажется — оно разным бывает. Как гласила народная мудрость, креститься нужно на всякое кажется. Иногда кажется выносит тебе навстречу хулигана. А иногда — просто тишину, в которой слышен далекий, скрежет шестерёнок большой государственной машины. И этот скрежет страшнее любого хулигана.

Здесь мы были ближе к фонарю, и я мог ясно видеть лица временных подчиненных. Не просто видеть — изучать. Лица как лица, осунувшиеся, худые, с чего им быть иными? Кожа, натянутая на скулах, тени под глазами глубокие, как окопы. Оба школьники, то бишь иждивенцы, а на паёк иждивенца не разжиреешь. Паёк — это наука выживания, арифметика голода. Мало углеводов, мало жиров, с белками же вообще швах. Белок — это мифический зверь, которого иногда вспоминают в столовке, подавая баланду с плавающими островками неизвестного происхождения. Но никто не унывает, напротив, гордятся тем, что наша страна эшелонами посылает хлеб в Венгрию, Чехословакию, Польшу и даже в Германию. Вот это парадокс, да. Слюни капают, а на душе тепло и светло от сознания собственной щедрости.

Это я недавно заглянул в кинозал «Карлуши», и там перед фильмом крутили хронику. Показывали помощь народам, отринувшим фашизм и ставшим на путь строительства социализма. Кадры: полные зерном вагоны, улыбающиеся женщины в платочках, принимающие мешки с мукой, здоровенные мужики в рабочих спецовках, разгружающие ящики. Музыка бодрая, жизнеутверждающая. И зрители гудели одобрительно — вот-де какие мы, зла не помнящие, добрые, широкие, знай наших! Коллективная гордость — штука заразительная. Да-да-да, гордятся! Что зрители, я и сам в те минуты гордился, умеют же агитировать наши пропагандисты. Умеют так, что на время забываешь про пустые карманы, пустые прилавки, пустые кастрюли и пустые желудки.

Гордился, хотя Андрюша и знал, что нынешний голод унёс немало народа. Умерли. Тихо, незаметно, никакой кинохроники. То ли полмиллиона, то ли полтора. Цифры плавают, как те островки непонятного в баланде. Но это по косвенным данным. По шепоту в очередях, по пустующим вдруг квартирам, по скупым, обрывающимся фразам на улице. А официального голода нет. Значит, и в самом деле нет, говорит моё теперешнее сознание, верное, не знающее сомнений. Вот в Зуброве же никто не умирает от голода. Ну, худые, так это полезно. Стройность. Там, в двадцать первом веке, через одного толстяки, говорит Андрюша. От машины к лифту, от лифта к дивану. Разве лучше? Ожирение, инфаркты, инсульты… Получается, мы, сегодняшние, впереди планеты всей. Не по сытости, так по здоровой худобе. Ни грамма жира, сплошные мускулы, кожа, кости.

Я посмотрел на часы — из нас троих они были только у меня. Полчаса до полуночи, а в полночь нам нужно отметиться у дежурного — и по домам! Дом. Это слово согревало сильнее любого чая. Пить горячий чай, мыть ноги в тёплой воде — роскошь неописуемая! — и спать! Сон, где не приснятся ни мешки с мукой для Венгрии, ни пустые котлы в столовой. Напарникам-то вставать рано. Школа, первая смена. А у меня — третий и четвертый уроки, могу и поваляться. Если захочу. Уже одна эта возможность греет. Маленькое, личное, достояние. Хотя встану в шесть пятнадцать, когда и отец проснется. Он ворочается, кряхтит, зажигает примус — цыканье и запах керосина будут моим будильником. Ему-то на работу к восьми, опаздывать нельзя. Война закончилась, а трудовая дисциплина — нет. Дисциплина — это навсегда. Как следы от ранений.

И здесь, в эту сладкую минуту предвкушения покоя, я услышал шаги. Из переулка, что справа. Совсем тёмного переулка, без единого фонаря, есть у нас ещё такие. Чёрная дыра, провал в ткани города. Идут несколько человек. Прислушался. Трое, да, трое.

Я толкнул Ваню локтем, показал глазами на переулок. Ваня — мой левый фланг. Бледный, веснушчатый, вечно голодный. Что делать, через одного то куриная слепота, то глухариная глухота. Витаминов молодежи не хватает. Особенно «це». Мяс-це, саль-це. Но вот и Ваня услышал, — и сам толкнул Васю. Васька, правый фланг, построже, посознательнее. Посмотрел на меня полутревожно, полувопросительно:

— Хулиганы? — спросил он одними губами, беззвучно.

Я не ответил. Хулиганить тут, собственно, и негде, и не с кем. Спят потенциальные жертвы мелкого хулиганства. Да и слишком серьёзно