Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

Отец включил радиоприемник. Бибиси? Нет и нет. Что нам Гекуба? Так, иногда сверяя часы, не больше. Сегодня, согласно «Правде», в половине девятого по второй программе Центрального радиовещания должна передаваться радиопостановка по пьесе Михаила Светлова «Бранденбургские ворота». На волне тридцать и пятьдесят одна сотая метра.

Наша, советская пьеса. На нашей, советской волне.

Слушая постановку, я думал, что даже в этой трижды проверенной бдительными людьми пьесе сквозь треск и пафос пробиваются иные смыслы. Вопросы о цене победы. О том, что остается после войны в душах людей. О том, как отстроить не только ворота, но и что-то большее.

Великое дело — радио. ещё более великое — искусство. Каждый человек — своего рода приёмник, в голове которого смешались частоты разных времен, разных жизней. И этот приемник нельзя выключить, хотя он ловит слишком много. И теперь, похоже, на мою частоту начали выходить другие радиолюбители. Из горкома. Из милиции. А возможно, и оттуда, из-под Зарьки, где в ночи, под рокот дизелей и, быть может, под вой ветра в колючей проволоке, строилось что-то, не предназначенное для ушей посторонних. Мне оставалось только слушать. И пытаться различить в общем гуле, чей именно голос выходит на связь.

Глава 12

Тихая, пропахшая чаем, чернилами и старой бумагой учительская во второй школе города Зуброва была местом, где время текло иначе. Не то чтобы медленнее — оно буксовало, как «Студебекер» на весенней распутице, увязая в тетрадях, в бесконечных отчетах и в личных мелких драмах, пахнувших луком и одеколоном «Кармен». Война отгремела, но ее эхо застыло здесь в виде усталых лиц женщин, чьи мужья не вернулись, и в осторожной, но заметной бодрости тех, кто выжил.

Моё появление в этом пространственно-временном континууме (я ж теперь интеллигент и должен мыслить кучеряво) в новом тёмно-синем костюме вызвал эффект, сравнимый с появлением павлина в курятнике. Не тот эффект, что на улице или в ДК, а немного приглушенный, но оттого не менее интенсивный. Здесь оценивали не столько шик, сколько саму возможность этого шика. Костюм был вызовом. Немым вопросом: откуда? И молчаливым ответом: у меня есть возможности, о которых вы не знаете.

Я сидел за столом, разбирая ноты. Вернее, делал вид, что разбираю. На самом деле я слушал. Учительская — лучший барометр общественных настроений и, одновременно, рассадник мелких интриг. Здесь рождались и умирали слухи, здесь же их и прививали, как оспу.

Анна Андреевна, заведующая учебной частью, женщина с лицом, напоминавшим добросовестно выполненное, но слегка подпорченное временем домашнее задание по рисованию, подошла ко мне. Ее взгляд скользнул по моему пиджаку, по галстуку с едва заметным, но несомненно заграничным узором.

— Павел Мефодьевич, это что за песню вы с третьим «А» разучиваете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто как интерес коллеги. Но в нем слышалась настороженность

Да, школа наша прежней постройки, с толстыми стенами, высокими потолками, хорошо подогнанными дверьми, но пение есть пение. Когда класс поёт, его слышно далеко. На зависть остальным: мы здесь задачки с иксами решаем, мучаемся, а они знай, распевают «взвейся да развейся» Везёт же младшеклассникам!

Я поднял голову и улыбнулся самой безобидной, открытой улыбкой, какую только мог изобразить.

— Нравится? — переспросил я. — Детская песенка. Трудового чешского народа. О кузнечике. «Представьте себе, представьте себе, зелёненьким он был». Мелодия простая, запоминающаяся. У нас она — распевочная.

Физрук хрюкнул.

— Нет, Серафим Сергеевич, не распивочная, а распевочная. Вроде разминки перед занятием. Настраивает коллектив на музыкальный лад. Вы же сами говорите — лучше разминка без тренировки, чем тренировка без разминки. С пением то же самое. Добиваемся единства, а не так, чтобы кто в лес, а кто по дрова. Попробуйте сами, почувствуйте.

Я напел пару строк, отбивая такт пальцами по столу. Анна Андреевна слушала, ее лицо оставалось непроницаемым. Песенка действительно была безобидной. Слишком безобидной. В этом и была ее потенциальная крамола — отсутствие явного идеологического заряда. Ни про Сталина, ни про партию, ни про урожай. Про кузнечика.

— А эта песенка входит в программу? — осторожно осведомилась она.

Вопрос был существенным, принципиальным. Всякое отступление от программы должно быть обосновано. И обоснование должно быть правильным.

— В «Учительской газете» за август были опубликованы рекомендации, — ответил я ровным, почти лекторским тоном. — В них прямо предписывается активнее знакомить детей с творчеством освобожденных народов Европы. Для расширения интернационального кругозора. Чешский народ как раз к таким и относится. К освобожденным. И теперь, как мы знаем из газет, этот народ твердо стал на путь строительства социализма. Так что песня — это, можно сказать, элемент культурного знакомства. В духе братской дружбы и пролетарского интернационализма. Как завещал великий Ленин, как учит родная Коммунистическая партия, как приказывает и направляет гениальный руководитель, товарищ Сталин, наш любимый вождь и отец!

Я говорил, не запинаясь, цитируя газетные клише с такой естественностью, будто они были моими собственными мыслями. Это был особый язык — язык первой страницы газеты «Правда». Им нужно было владеть, как некогда священнослужителям — церковнославянским языком.

— Это, конечно, похвально — ваша инициатива, однако… — неуверенно произнесла Анна Андреевна. Она была в нерешительности. Воевать с рекомендациями «Учительской газеты» было выше её полномочий. Но и одобрить что-то иностранное без санкции свыше было страшно. Нет ли в этой песенке низкопоклонства перед проклятым Западом, нет ли космополитизма?

— Если хотите, я от вашего имени, Анна Андреевна, напишу запрос в Областной отдел народного образования, — предложил я с деловой легкостью. — Прямо товарищу Безбородкиной. Уточним формулировки, получим официальное разъяснение. Чтобы комар носу не подточил.

Это был ход конем. Предложение написать от её имени.было испытанием. Согласится — значит, признает мою инициативу и, косвенно, авторитет. Откажется — покажет нерешительность или недоверие к вышестоящим органам, чьи рекомендации она, выходит, не торопится исполнять.

— Почему от моего имени? — после короткого размышления ответила она.

— Могу и от своего, разумеется, — пожал плечами я. — Просто в армии не принято обращаться в вышестоящие инстанции через голову непосредственного начальства. Не положено. Подрывает авторитет командиров. Если в системе народного образования порядки другие, то, конечно…

Я сделал многозначительную паузу, дав ей понять, что ее возможный отказ можно будет трактовать как признак слабой дисциплины или, того хуже, как нежелание прояснять важный идеологический вопрос. В ее глазах мелькнула паника. Она была завучем, а не героем.

— Мы подумаем, — сказала она, отступая.