Учитель Пения - Василий Павлович Щепетнёв

деревянные фигурки, и лицо его было непроницаемым. В этой тишине, нарушаемой только звуком моего аккордеона, было что-то опасное и прекрасное. Крамольное. Как трофейный костюм на учителе пения.

Второй час репетировали уже вариант «молдовеняска-сырба». Гибрид прижился. Борис Анатольевич, похоже, даже проникся. Его шахматные фигуры теперь двигались по доске с новыми, более резкими и неожиданными маневрами, словно отражая мои музыкальные вольности. Он выкрикивал названия фигур и па: «Казачок» делает синкопу! «Паровозик» — с акцентом на вторую долю! Это был уже не просто танец, а тактическое упражнение, где каждая девушка была пешкой, превращающейся в ферзя на поле народного творчества. Моя же задача сводилась к тому, чтобы быть живым, дышащим метрономом. И я дышал. Мех аккордеона ходил ходуном, как легкие запыхавшегося бегуна.

Расставаясь, когда зал уже наполнился предвечерней сизой прохладой и запахом растаявшего на телах пота, Борис Анатольевич подошел ко мне ближе, чем требовалось для прощания.

— Вы мне эту мелодийку запишите, — сказал он негромко, почти конспиративно. — Вы же нотной грамотой владеете?

Вопрос был странный. Мы только что два часа ее отрабатывали. Он слышал. Девушки выучили движения. Но его просьба выдавала специфический тип мышления: ничего не доверять памяти, ничьей, даже своей. Все материализовать. Зафиксировать.

— С какой целью? — поинтересовался я, хотя ответ был очевиден. Мне хотелось услышать, как он его сформулирует.

Борис Анатольевич не смутился.

— Вдруг с вами что-нибудь случится, — произнес он ровным голосом, как если бы говорил о затупившейся корундовой игле, или о том, что может кончиться клей для подошв. — От жизни всего ожидать можно.

Это была не угроза. Это была констатация. В его мире люди были таким же расходным материалом, как патефонные иголки. Вышли из строя — нужна замена. Но чтобы замена вписалась в систему, нужна инструкция. Ноты и были инструкцией.

— Никто не знает своей судьбы, Борис Анатольевич, вы правы, — согласился я с той же деловой легкостью. — Непременно запишу. Как только, так сразу.

Обещание было воздушным. «Как только» могло никогда не наступить. Мы обменялись кивками — два конспиратора, договорившиеся о чем-то, что, возможно, не потребуется никогда, а возможно, потребуется завтра.

На улице окончательно стемнело, и подул колючий, промозглый ветер. Я надел плащ. Он был не просто к лицу. Он был спасением. Если быть до конца честным — а с собой в своих мыслях я старался быть честным, это было единственное безопасное пространство для правды, — то и плащ, и костюм были мне слегка великоваты. Не слишком, впрочем, заметно. Петр, по чьей фигуре выбирали, был на сантиметр выше, и на три килограмма плотнее. Но я утешал себя: отъемся. Когда-нибудь же отъемся? Наберу те самые три-четыре килограмма, которые отделяют щуплость от респектабельности.

Тут из темноты у дверей ДК снова выпорхнули девицы. Завернутые в пальтишки и платочки, они казались еще более хрупкими и юными.

— Павел Мефодьевич, можно, мы вас проводим? — сказала та самая смелая, Ольга. Оля. Та, что просила сыграть про сердце. Она произнесла это с деловой прямотой, как будто предлагала помочь донести тяжелый чемодан.

— Вы? Меня? — переспросил я, искренне удивленный. Ситуация переворачивалась с ног на голову.

— Мы! Вас! — хором подхватили другие, и в их голосах послышался смешок. — Вы ведь красавчик, на вас одежды тысяч на пять, на шесть. Народ у нас, конечно, сознательный, но мало ли что может случиться в темноте. У нас в прошлом месяце с одного инженера с завода пиджак сняли. Чуть не до смерти.

— А вы, значит, не боитесь? — поинтересовался я.

— Мы все живем в общежитии на Крупской, — пояснила Оля, и в ее голосе зазвучала сталь, та самая, что идет на изготовление резцов. — Поодиночке не ходим, это да, опасно. А вместе мы — сила. Нас обходят стороной. Танцы, они ведь не только для красоты. Очень мускулатуру развивают. И реакцию. И координацию движений. Попробуй-ка, подойди.

Я посмотрел на них пристальнее. Двенадцать пар глаз, блестящих в темноте. Двенадцать девичьих фигур, закаленных работой и этими самыми танцами. Я внезапно с абсолютной ясностью представил, как эта стайка, в случае чего, превращается в рощу гибких, яростных фурий. Разорвут. Без всякого сожаления. И это не было шуткой. Где-то в глубинах памяти, принадлежавшей не мне, а тому, кто занимал эту голову до меня, шевельнулся смутный образ — краковские феи, подстерегавшие неосторожных и доверчивых русских солдатиков в европейских переулках. Красивые, быстрые, смертельно опасные.

— А и проводите, — сдался я с улыбкой. — Береженого, как говорится…

— Бог бережет, — автоматически закончила Нина. Я их всех запомнил, такая уж память. Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта.

— Нет, — поправил я, застегивая плащ. — Береженого бес бережет. Тот самый, которого по ошибке или из суеверия часто называют ангелом-хранителем.

Девушки переглянулись. Мои слова явно выходили за рамки привычных учительских сентенций.

— Это кто же такое говорит? — спросила Оля с любопытством.

— Один пражский доктор. Он же астролог. И мистагог. Но это, конечно, ерунда буржуазная, — поспешно добавил я, ловя себя на том, что язык опередил мысль. — Просто любопытное изречение.

Мы двинулись. Девушки окружили меня живым, щебечущим эскортом. Их присутствие было странно утешительным. Они пахли дешевым мылом, табаком и холодным осенним воздухом.

По дороге, когда мы пересекали пустынную площадь у горисполкома, нас обогнала троица на мотоцикле с коляской. Он протарахтел мимо, бросая вызов покою вечернего города. Из люльки, развернувшись, крикнул молодой мужской голос, нарочито грубоватый:

— Эй, красавицы! Когда-нибудь прокатимся с ветерком?

Мотоцикл не остановился, лишь слегка сбавил ход, затем рыкнул и умчался в темноту, в сторону выезда из города. Девушки промолчали, лишь плотнее сомкнули круг. Я успел разглядеть: все трое в военной форме, офицерской. Это само по себе ничего не значило. Насторожило другое. Мотоцикл. Цюндапп. Классический немецкий байк, мощный, с характерным силуэтом. Биться об заклад, что это именно тот, мотоцикл Ястреба, не стану — не разглядел деталей в темноте. Но очень, очень похож. И это уже было интереснее.

— Это элеваторские, — безо всякого моего вопроса, словно отвечая на мои мысли, сказала Оля. Ее голос стал сухим, потеряв задор.

— В смысле? — переспросил я.

— Под Зарькой элеватор строят, — вступила Нина. — Ну, нам говорят, что элеватор. Строят пленные. Немцы, венгры, кто там есть. А эти, на мотоцикле, — охраняют их. Присматривают. Иногда в город заезжают.