Ювелиръ. 1811 - Виктор Гросов

Прошка тоже оказался на ногах. Парень сиял так, будто сегодня отмечали его личные именины. Я поманил его к столу.

Рядом с моей чашкой тускло поблескивали кусок золота и небольшой сапфир. Учебную латунь и мусор для проб мы оставили в прошлом.

— Садись, — бросил я.

Мальчишка послушался не сразу. Переведя взгляд с золота на камень, а затем на мое лицо, он сразу сообразил что к чему.

— Это тебе работа, — сказал я. — Перстень.

Он нервно моргнул медленно присаживаясь.

— Мне?

— Тебе. И делать будешь сам. Полноценный перстень. Думай сам. Сделаешь, получишь награду.

Парень молчал, он явно напрягся.

Я приглашающим жестом указал на материалы. Только после этого Прошка потянулся к золоту обеими руками и с предельной осторожностью. В его жестах читалось некое уважение к металлу, которое я всегда ценю в мастерах. Выходит, уроки пошли впрок.

Застывшая у дверей Анисья смотрела на сына с такой распирающей гордостью, что я благоразумно воздержался от дальнейших комментариев. Лишняя похвала в подобные моменты размягчает характер. Молча придвинув к ученику сапфир, я добавил:

— Камень тоже твой. Только аккуратнее. Сначала думай, потом берись за инструмент.

Его взгляд выражал такую щенячью преданность, что удержать серьезное лицо стоило немалых трудов.

— Спасибо, Григорий Пантелеевич.

— Благодарности оставишь на потом, когда изделие будет не стыдно взять в руки.

Тут парень наконец расплылся в широченной улыбке, растеряв напускную солидность. Все правильно, в этом возрасте человек имеет полное право на радость.

Спустя час, я покинул поместье, сразу после того, как получил ответ от Фигнера. Прошка остался на крыльце, разрываемый счастьем и страхом ответственности.

Стоило мне забраться в экипаж, как Иван тронул лошадей. Тракт расстелился впереди длинной лентой.

Утренние часы созданы для размышлений. На станциях ямщики меняли упряжки сноровисто, без лишней суеты. Глядя в окно на бесконечные белые поля и темные щетины лесов, я ловил себя на странном чувстве. После визита к Коленкуру дышать стало свободнее. Наверное, из-за того, что само дело сдвинулось с мертвой точки, все гештальты закрыты. Да и баронство получил, что было поистине неожиданным.

Фигнера мы подобрали на условленном выезде.

Офицер дожидался кареты возле трактира. Имущества с собой было немного, эдакий спартанский багаж: плащ, шапка да увесистая кожаная сумка, прижатая к боку. Он держал ее крепко, наверняка внутри покоились важные бумаги.

Поздоровавшись и поблагодарив за место, «попутчик» устроился на сиденье.

Первый час обошелся практически без разговоров. Перебросились парой фраз о крепчающем морозе, состоянии станций да целесообразности замены лошадей до Новгорода, Фигнер изъяснялся исключительно по существу.

После второй смены лошадей офицер поинтересовался целью моего визита в Архангельское. Я выдал стандартную, заготовленную версию: сугубо деловой интерес, требующий личного присутствия вдали от столичной суеты. Он принял ответ без попыток поковыряться в деталях. Вскоре разговор свернул на армейские рельсы.

Сведения о его недавнем возвращении с юга у меня уже были. Оставалось лишь дождаться удобного момента для повода развить тему.

Скидывая плащ на очередной станции, Фигнер неловко дернул плечом. Крошечная, смазанная заминка, но наметанный глаз фиксирует такие вещи.

— Ранение? — негромко поинтересовался я.

Бросив на меня быстрый взгляд, он отозвался:

— Почти затянулось.

— Турки?

— Они.

Фигнер устроился поудобнее и разговорился. О Рущуке он рассказывал с заметной неохотой. Вырисовывающаяся картина поражала. Слякоть окопов, теснота сап, люди, неделями гниющие в земле под огнем турок.

— На войне, — произнес Фигнер после затяжной паузы, глядя в окно, — быстро излечиваешься от тяги к красивым фразам. Там главенствуют выживание и результат, дошел ты до цели, разглядел ли нужное, успел ли вернуться.

— За тот самый ров вас и наградили Георгием, — заметил я, углядев награду на мундире.

По лицу офицера скользнуло раздражение.

— За ров, за сапы, за общее усердие. Штабные писари обожают сливать эту грязь в один красивый абзац.

— А в реальности?

Помедлив, он пожал здоровым плечом.

— В реальности требовалось выяснить точную глубину. Гнать солдат вслепую на убой никому не улыбалось. Пришлось идти.

Пожалуй, впервые за долгое время мне встретился человек, не нуждающийся в искусственном раздувании амбиций. Такому достаточно указать цель. Дальше останется только наблюдать, как он потащит ее на себе.

Уловив мое затянувшееся молчание, Фигнер усмехнулся:

— Наградные листы всегда выглядят опрятнее, чем то, что происходит на самом деле на войне. На деле там грязь и изматывающее ожидание. А еще тотальная скука. Упоминать скуку в реляциях почему-то считается дурным тоном.

— Скука, видимо, портит героический антураж.

— Тем не менее львиная доля храбрости зиждется именно на умении переносить эту скуку, сохраняя ясность рассудка.

С каждой новой верстой крепла уверенность в том, что упустить такого человека я просто не имею права.

Откровенное презрение к дешевой воинской славе сквозило в каждом слове Фигнера. Офицера занимала механическая, рабочая изнанка процесса.

Рассказ о Рущуке был интересным. В сапах восприятие времени меняется. Оно измеряется интервалами между залпами, успешными сменами караула или роковыми ошибками.

— Осадная служба, — произнес офицер, глядя в темноту за стеклом, — мгновенно вышибает дурь. С высоты строевого смотра война предстает масштабным полотном: маневры, корпуса, фланги, громкие имена. Стоит оказаться в траншее…

Он слегка повернул голову.

— Первое время после ранения мечтаешь о покое. Зато потом начинает дико бесить факт, что процесс идет мимо тебя. Для пригодного к делу человека это болезненно.

Настоящая ценность специалиста делает вынужденное бездействие невыносимым, превращает собственное увечье в помеху.

— Выходит, отсиживаться в лазарете вам претит, Александр Самойлович?

— Любой нормальный офицер тяготится бездельем, — пожал он плечами. — Разница в том, что одни покорно ждут выздоровления, тогда как другие активно ищут возможность вернуться в строй.

Дальше разговор перекинулся на общие вопросы кампании. Столичной публике турецкая война представлялась далекой рутиной — бесконечными схождениями и расхождениями армий на южных рубежах. Реальность состояла из повальных болезней и гнетущей осадной тоски.

По мере разговора, Фигнер раскрывался все шире. Блестящее образование Фигнера производило сильное впечатление. Офицер виртуозно жонглировал французскими поговорками, мимоходом поправлял цитаты немецких генералов и с легкой усмешкой отмечал превосходство итальянских ругательств при оценке отвратительного армейского снабжения. Подобная порода людей всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Свой недюжинный интеллект они используют как инструмент.

Вдобавок к острому уму в офицере обнаружилась практическая жесткость. Спокойные рассуждения о ночных вылазках и трезвое отношение к противнику говорили о том, что ради успеха