Корректор. Назад в СССР. Часть 3 - Влад Радин

головы перестала течь, пульс ( насколько я понимал) был вполне ровный, но в сознание она так и не пришла. Убедившись, что ( пока во всяком случае) с ней всё более или менее в порядке, я полез в бельевой шкаф и вытащил из него два мотка прочной, капроновой бельевой верёвки.

Закончив вязать обоих злодеев, я осмотрелся по сторонам и вышел из квартиры тихо прикрыв за собой дверь.

Выйдя на лестничную площадку я вдруг вспомнил, что не знаю ( вернее не помню), номер телефона Потоцких. К моему счастью на мне был пиджак ( день сегодня был довольно прохладный и я не поленился надеть его), а во внутреннем его кармане записная книжка ( пользоваться которой мне пришлось привыкать заново, после моего перемещения в двадцатый век). Полистав её страницы я с облегчением нашёл нужный мне телефонный номер.

Заходить в одиннадцатую квартиру я не стал, а сразу же направился к ближайшему автомату ( его я заметил ещё когда следил за Викой с Димой).

Дверца кабины автомата была приоткрыта, а телефонная трубка болталась внизу, как видно для местных аборигенов, положить трубку на рычаги, по завершении разговора было совершенно не посильной задачей.

К счастью телефон был исправен. Бросив в щель монету, я набрал нужный номер и после нескольких гудков я услышал знакомый голос:

— Потоцкий у телефона.

— Лев Арнольдович, здравствуйте. Это Виктор Анохин. Я звоню из Семаково. Вику только, что пытались убить. Она жива, но без сознания.

Глава 18

Лев Арнольдович на удивление спокойно выслушал меня, приказал быть мне на месте, сказав, что лично сам вызовет своих коллег по адресу который продиктовал ему я, а на мою долю оставался вызов «Скорой помощи».

Положив телефонную трубку я вышел из будки и быстрым шагом направился назад.

Когда я уже подходил к дому, то неожиданно столкнулся с жуткой, опухшей от многодневного пьянства бабищей, неопределённого возраста.

— Эй, молодой, нет мелочишки, для поправки здоровья,- обратилась она ко мне.

— Пшла вон! — недолго думаю ответил ей я.

— Это как ты отвечаешь, многодетной матери!- заревела обиженная моим не любезным ответом бабища,- ты кто такой? Щас, пацаны с тобой разберутся!

Я и не подумал вступать в пререкания с этой особой, только войдя в подъезд, усмехнувшись сказал про себя:

— Народ — богоносец! Правильно сказал Горький: — дикая жизнь, не умного русского племени! Её бы в зоопарке выставить, на всеобщее обозрение. Традиционные духовно — нравственные ценности. Пьянство и попрошайничество.

* * *

Потоцкий приехал очень быстро, раньше опергруппы и раньше «Скрой помощи». Дверь в квартиру отворилась и я услышал его голос:

— Анохин, Виктор! Ты здесь?

Я в этот момент находился в комнате, возле дивана, на который я перенёс Вику, которая так и не пришла в себя, пытаясь перевязать ей голову бинтом, который я нашёл в аптечке висевшей на кухне.

— Проходите сюда,- ответил я Потоцкому.

Лев Арнольдович вошёл ( а скорее всего вбежал в комнату) и увидев, свою дочь лежащую без чувств на диване спросил глухим голосом:

— Что с ней?

— Ну, что с ней точно, я не знаю,- ответил ему я,- но голова пробита точно. И она без сознания. Вот пытаюсь перевязку сделать, как умею. Но пульс есть и вроде в норме.

— Что здесь произошло? Как ты тут оказался? Рассказывай!

Я начал было свой рассказ, как под окном раздался звук милицейской сирены. Подъехала вызванная Потоцким опергруппа.

Мне пришлось давать свои объяснения молодому, симпатичному капитану с тонкими усиками. Впрочем Потоцкий никуда не ушёл и присутствовал при даче мною объяснений о том, как я в очередной раз спас жизнь его дочери, умудрившись при этом самостоятельно задержать двух преступников.

Надо сказать, что капитан видимо имел ко мне дополнительные вопросы, и судя по всему остаток вечера ( а может быть и ночь) я непременно бы провёл в милиции, но тут вмешался Потоцкий:

— Слушай Серёжа, я конечно понимаю, что как лицо заинтересованное, должен постоять в стороне, но я прошу тебя, не задерживать Виктора. Его объяснения тебя удовлетворили?

— В общем и целом да, но хотелось бы услышать от него дополнительные объяснения. Некоторые моменты, лично мне, кажутся странноватыми.

— Ну раз так, то отпусти его пожалуйста. Это моя личная просьба. А как тебе понадобится он сразу явится по твоему первому зову. Договорились?

Видимо всё же товарищ капитан был не очень доволен просьбой Потоцкого, но отказать в её выполнении товарищи подполковнику не мог ( к тому же как я успел заметить Лев Арнольдович, видимо пользовался в среде оперов немалым авторитетом, причём вполне заслуженным) и поэтому кивнул головой в знак согласия.

Вику уже увезли на «Скорой помощи». В себя она так и не пришла. Обеих злодеев в наручниках также вывели наружу. Володьку я отделал знатно. По утверждению врача у него возможно была сломана челюсть.

Потоцкий отозвал меня на кухню, попросив выйти «на минутку» обыскивающих её оперов.

Закурив Потоцкий обратился ко мне:

— Ну не знаю, кто ты, Анохин, такой, и кто тебе помогает, Бог ли, или наоборот, чёрт ворожит, но сегодня ты опять спас жизнь моей дочери.

— Лев Арнольдович,- сказал я ему,- а меня того, не привлекут, часом за превышение пределов самообороны. Вроде как, я этому обормоту челюсть сломал?

— Не привлекут, не бойся. Но объяснения давать тебе придётся. И может быть не один раз, и не одному человеку. Самое не приятное для тебя, лично, это возможные твои объяснения, нашему куратору от ГБ. Ты у нас, как ни крути, феномен. Меньше чем за три месяца, лично задержал, четырёх преступников. И всех с покушением на убийство. Не будучи при этом сотрудником. Как ты можешь это объяснить? Хотя мне твои объяснения не нужны,- и Потоцкий махнул рукой, — всё равно знаю, что ты мне сейчас петь будешь! Кстати тебе за все твои подвиги уже орден полагается.

— Ну, я человек не гордый обойдусь и без ордена. В крайнем случае мне и медали хватит. Можно даже шоколадную.

— Поостри у меня, Анохин, поостри. Посмотрю, как ты будешь острить когда за тебя товарищи чекисты возьмутся. Они таких феноменов, как ты очень не любят. Так, что советую тебе, впредь очень хорошо думать, перед тем, как, что то сказать, а уж тем более сделать. Понял меня?

— Да понял я, понял. Я, Лев Арнольдович,