Мой кошмарный роман - Надежда Паршуткина

Он обошёл кресло, опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми, сильными, надёжными. Чёрные глаза смотрели с такой нежностью, что у меня защемило сердце и защипало в носу от подступивших слёз.

— Маша, послушай меня, — сказал он мягко, но твёрдо. — Ты не виновата в её выборе. Ты не заставляла её ненавидеть. Ты не приказывала ей нанимать убийц. Это всё сделала она сама. Своими руками. Своей волей. Своим решением. И приговор — тоже не твоя вина. Это закон. Она нарушила его, и теперь отвечает по нему. Так устроен наш мир.

— Я знаю, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я всё это знаю, Игнат. Но легче не становится. Совсем не становится.

— Знаю, — он поднёс мои руки к губам, поцеловал сначала одну, потом другую, задерживаясь губами на костяшках, на запястье, там, где пульсировал наш золотой обруч. — Поэтому я сейчас сделаю всё, чтобы ты перестала думать. Хотя бы на эту ночь.

Он поднялся, потянул меня за собой. Кружка осталась на столике у камина, забытая, ненужная.

Он любил меня так, будто хотел стереть все плохие мысли одним касанием. Будто каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом вытаскивал из меня ту гадкую, липкую вину, что поселилась внутри.

Сначала просто держал в объятиях. Стоял, обняв меня со спины, прижимая к своей груди, уткнувшись носом в мои волосы. Его руки гладили мои плечи, спускались по рукам, снова поднимались. Он целовал меня в макушку, в висок, в закрытые глаза. Его губы были тёплыми, нежными, и я постепенно расслаблялась в его руках, чувствуя, как напряжение уходит куда-то вниз, в пол, растворяется, тает, исчезает.

— Я здесь, — шептал он мне в волосы. — Я рядом. Ты не одна. Ты никогда не будешь одна.

Потом его поцелуи стали смелее. Он развернул меня к себе, приподнял моё лицо за подбородок и поцеловал в губы. Медленно, глубоко, смакуя. Его язык касался моего, дразнил, заставлял забыть, где я, кто я, что было сегодня днём. Его руки скользили по моей спине, по плечам, по талии, стягивая с меня тонкую ткань домашнего платья, путаясь в завязках.

Я отвечала ему. Рвалась к нему, вжималась в его тело всем своим существом, искала его губы снова и снова, не могла насытиться. Мои пальцы путались в его чёрных волосах, гладили шею, царапали плечи через тонкую ткань рубашки. Я хотела чувствовать его. Всюду. Каждой клеточкой.

Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. На эти мягкие меха, которые уже стали для меня родными, пахнущие им и нами. Уложил бережно, как самое хрупкое сокровище. Навис сверху, опираясь на локти, и разглядывал меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах, во всех вселенных, во всех реальностях.

В его чёрных глазах горел огонь. Не тот дикий, собственнический, который я видела в ночи ревности. А тёплый, домашний, уютный. Огонь любви. Огонь нежности. Огонь, в котором хотелось сгореть дотла и возродиться заново.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос сел от эмоций. — Самая красивая. Моя!

Он целовал мою шею. Медленно, нежно, касаясь губами того места, где билась жилка. Целовал ключицы, спускался ниже, к груди. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные искры. Они разбегались по телу, собирались где-то внизу живота в тугой, сладкий узел, заставляли выгибаться, искать его, тянуться к нему.

Я выгибалась навстречу, впивалась пальцами в его плечи, царапала спину, шептала его имя снова и снова. Он знал моё тело лучше меня самой. Знал, где коснуться, чтобы я задохнулась от наслаждения. Где поцеловать, чтобы я закричала. Где задержаться, чтобы продлить эту сладкую пытку.

— Игнат… — выдохнула я, когда его губы коснулись самого сокровенного места. — Пожалуйста…

— Что, моя хорошая? — его голос был хриплым, низким, полным такой любви, что сердце заходилось. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Я хочу тебя. Сейчас.

Он поднялся, посмотрел мне в глаза. В его взгляде был вопрос — уверена ли? Готова ли? Я ответила, притянув его к себе за шею и поцеловав.

Когда он вошёл в меня — медленно, глубоко, до самого предела, до самого донышка, — я забыла всё. Забыла про Дану, про суд, про казнь, про этот чужой мир, про всё на свете. Забыла про страх и вину. Остался только он. Только его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Только этот невероятный ритм, в котором наши тела двигались как одно целое, как единый организм, как две половинки одного целого.

— Я люблю тебя, — шептал он мне в ухо, в губы, в шею, в каждый сантиметр доступной кожи. — Я так сильно тебя люблю, Маша. Ты даже не представляешь.

Я не отвечала словами. Я отвечала движением бёдер, стоном, поцелуем, тем, как мои пальцы впивались в его спину, как я чувствовала под кожей перекатывающиеся мышцы, как ощущала напряжённые крылья, сложенные за его спиной. Я отдавала ему всю себя, без остатка, и он брал, и это было правильно.

Волна накрыла меня внезапно. Я закричала — тихо, сдавленно, уткнувшись ему в плечо, чтобы не разбудить ползамка. Он поймал мой крик губами, и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на мгновение, а потом рухнул рядом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

Мы лежали, сплетённые, мокрые от пота, всё ещё тяжело дыша. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему собственному. Его пальцы гладили мои волосы, убирали прилипшие ко лбу пряди, заправляли за уши.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Я рядом. Всегда рядом.

Я улыбнулась в темноте, чувствуя, как напряжение последних часов окончательно отпускает. Мы уснули в обнимку, и в эту ночь мне ничего не снилось.

Утром я проснулась от того, что солнце — неяркое, зимнее, но такое ласковое — заглядывало в окно, играя бликами на стенах, на мехах, на наших разбросанных вещах. Игнат уже не спал. Сидел на краю кровати, одетый в простую рубашку и штаны, и смотрел на меня. Просто смотрел, с какой-то невероятной нежностью, от которой внутри всё таяло.

— Доброе утро, — улыбнулся он, заметив, что я открыла глаза.

— Доброе, — я потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле и странную лёгкость в душе.

— Одевайся теплее, — сказал он, и