Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

это. Сердцем чуяла, с первого разу. А голова не верила, ругала меня — старуха, мол, выжила из ума, внука похоронили там все в этом телевизоре, будь он неладен, а самой мерещится. — Она шмыгнула носом, и по морщинистой щеке скатилась слеза, но это была светлая слеза. — А оно вон как. Вернулся ты ко мне. Пусть в чужом обличье, а вернулся.

Она встала, обошла стол, и я тоже поднялся, и она обняла меня — маленькая, сухонькая, едва мне до груди, — обняла крепко, вцепилась пальцами в рубашку.

— Максимка. Внучек.

Я обнял её в ответ, и у меня самого защипало в глазах, и я подумал — да и пускай щиплет. Имею право.

Мы стояли так минуту. Потом она отстранилась, вытерла глаза уголком платка, и лицо у неё стало строгое, деловое.

— Так. — Она ткнула меня сухим пальцем в грудь. — Слушай сюда. Про это — никому. Ни одной живой душе. Ни бабам твоим, ни мужикам, ни попу, никому. Знаем двое — ты да я. Понял?

— Понял, бабуль, понял. Сам хотел об этом просить тебя.

— То-то. — Она кивнула, потом смягчилась, погладила меня по щеке шершавой ладонью. — И не надо мне такое говорить, дурачок. Я и так знаю что такое знать никому нельзя. — Она усмехнулась сквозь слёзы. — Мне сказал — спасибо. Легче теперь. А то всё гадала, гадала. Думала — спятила.

— Не спятила ты, бабуль. Самая умная из всех, кого я знаю.

— Ну будет, будет подлизываться. — Она махнула рукой, но я видел — золото её ауры пело. — Садись, чай допивай. С вареньем. И спать. Тебе завтра в свой Серпухов ехать, к бабам. Надеюсь не та твоя Марго, вертихвостка, что с козою селфи эти ваши делала?

— Не, бабуль, не она. Она, кстати, меня, того прежнего, как раз и убила.

Бабушка ахнула и перекрестилась.

— Другая у меня девушка, говорил же — хорошая. Обязательно с ней познакомлю.

Она кивнула и села. Я тоже сел. Взял чашку. И впервые за всё время в этом теле почувствовал, что хоть один человек в целом мире знает, кто я на самом деле. Не Гена. Не Макс. А вот этот вот непонятный сплав двоих — и любит его таким, какой есть.

— Спасибо, бабуль, — сказал я тихо.

— Пей чай, — ответила она. И украдкой, думая, что я не вижу, ещё раз вытерла глаза.

Но я видел.

Чай мы так и не допили. Точнее, допили, но по третьему разу, потому что разговор затянулся за полночь, и бабушка несколько раз грела чайник, гремела им на плите, отмахивалась от моих попыток встать и сделать самому.

— Сиди, Максимушка. Дай уж побыть бабкой.

Она впервые назвала меня так в открытую, без оговорок, без испуганного «Геночка» вдогонку. И от этого простого слова у меня внутри что-то отпустило, как будто несколько месяцев я держал на плече тяжеленный шкаф, а теперь его наконец сняли.

— Бабуль. — Я обхватил горячую чашку, поставил обратно, не зная, куда деть руки. — Ты не представляешь, как для меня это важно. Вот это вот всё. Что хоть кто-то знает.

— Почему ж не представляю. — Она глянула на меня поверх чашки, и взгляд был ясный, без всякой старушечьей мути. — Заперт в чужой жизни, а поговорить и не с кем. Я-то всю жизнь одна вековала, знаю, каково это. Когда внутри одно, а наружу другое.

— Именно, бабуль. Один в один. — Я усмехнулся. — А теперь вот могу. С тобой могу. И поговорить, и повспоминать.

И мы вспоминали.

Я рассказывал ей то, чего не знал ни один человек на земле, кроме нас двоих. Как маленьким приезжал сюда на всё лето, и дед — её Колька, которого я застал ещё крепким, — учил меня косить, а я только пятки себе чуть не отчекрыжил. Как мы с ней ходили за земляникой на дальнюю вырубку, и я нажрался зелёной, и меня потом крутило всю ночь, а она поила меня каким-то отваром и ругала шёпотом, чтоб деда не будить.

— Помнишь, ты ещё горшок мне под кровать ставила, — сказал я. — Чтоб я в сени в темноте не бегал. А я гордый был, не хотел в горшок, считал, что большой уже.

— Помню, — она тихо засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Пять годочков, а гонору на все тридцать. Весь в мать. Иришка такая же была.

При имени матери она примолкла. И я примолк. Ирина. Моя мать в той, первой жизни. Её дочь.

Бабушка накрыла мою руку своей, сухой и тёплой.

Мы посидели в тишине. Ходики тикали, лампа гудела под жёлтым абажуром, Маркиз во сне дёрнул лапой у печки, видать снилось как гоняет очередную полевку.

— Зато теперь, — сказала бабушка и пихнула меня сухим кулачком в плечо, — я тебе спуску не дам. Раз уж Бог тебя обратно завернул, пусть и в чужой шкуре, — значит, для чего-то. Может, как раз чтоб ездить почаще ко мне.

— Буду ездить, бабуль. Обещаю.

Уснул я в третьем часу, на печи, под её бормотание снизу — она ещё долго не ложилась, что-то перебирала, шуршала, и пару раз я сквозь сон слышал, как она всхлипнула. Светло всхлипнула. Так всхлипывают, когда отпустило.

Проснулся я по привычке рано, тихо слез с печи, чтоб не разбудить бабушку, — она спала за занавеской, дышала ровно, — натянул джинсы, рубашку и вышел во двор.

Утро стояло серое, но не промозглое. Над огородами висел реденький туман, оседал на прошлогодней траве мелкой росой. Маркиз увязался следом, прошёлся рядом до середины двора, потом сел и сделал вид, что вышел исключительно по своим делам, а вовсе не за мной.

Я задрал голову на крышу.

При дневном свете она смотрелась ещё лучше, чем вчера на закате. Зелёный металл лежал ровным полотном, ни одной волны, ни одного задранного края. Конёк сидел точно, водосток уходил вбок аккуратной линией, и стык со старой крышей было не найти — Жилины подобрали цвет тютелька в тютельку. Я обошёл сени кругом, оглядел с разных сторон. Хорошая работа. Честная. Палыч плохих не сватает.

Где-то у соседей прокричал петух, ему лениво ответил другой. Деревня просыпалась.

Я постоял ещё минуту, привалившись к холодному столбу калитки. Туман потихоньку редел, проступали бурые поля за околицей, тёмная щётка леса на горизонте. И ни единой машины. Ни одного чужого мотора. Интерфейс молчал, ловить было нечего, и от этой пустоты в голове было до неприличия хорошо.

Хотя где-то на дне всё равно сидела вчерашняя заноза. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок. Перепроверяет