Лаосский Гамбит - Сим Симович

— Нестор, отходи! — заорал Хмельницкий в микрофон. — Уходи в зеленку, мы прорвемся!

— Никак нет, командир, — голос крестоносца был слаб, но тверд как сталь. Он с трудом переложил винтовку так, чтобы опереться раненым боком на камень. — Истинно говорю, я останусь. Я вижу тропу. Идите.

СВД снова сухо щелкнула. Американский снайпер, пытавшийся взять на прицел Пилюлю, рухнул с простреленной головой. Нестор Прокопьевич Шульга, истекая кровью, сознательно вызвал весь огонь противника на себя, становясь живым щитом для своей роты.

Его жертва не была напрасной. Вражеский строй дрогнул и распался.

— Вперед! Вперед! За Шульгу! — проревел Хмельницкий, поднимаясь во весь рост.

Скобарь, издав нечеловеческий, первобытный рев, рванулся к колючей проволоке. Его пулемет не замолкал ни на секунду. Богатырь шел в полный рост, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, поливая свинцом остатки американского заслона.

Ствол «Печенега» перегрелся настолько, что металл начал плавиться и деформироваться, плюясь огнем и раскаленными брызгами. Оружие в руках Ивана Михайловича превратилось в умирающего, но не сдающегося огнедышащего дракона.

Этого напора враг не выдержал. Рейнджеры бросились врассыпную, освобождая путь к периметру.

Смолянинов, бежавший следом за пулеметчиком, ловко поднырнул под спираль Бруно, на ходу подрывая последние заряды С-4, заложенные на вышках. Еще две деревянные конструкции рухнули в огненный хаос базы.

Псковская десантура прорвала внешнее кольцо. Впереди их ждала спасительная, темная стена лаосских джунглей. Но каждый из них знал, что за их спиной, на залитой кровью скале, остался человек, заплативший за этот прорыв самую высокую цену.

Глава 18

Спасительная стена индокитайского леса приняла диверсантов в свои сырые, пахнущие гнилью и орхидеями объятия. После ослепительного, выжигающего глаза света галогеновых прожекторов и ревущего пламени аэродрома, первобытный мрак джунглей казался мягкой периной. Влажные листья папоротников хлестали по лицам, цепкие лианы пытались опутать ноги, но для псковской десантуры эти заросли сейчас были самым родным и безопасным местом на планете.

Они бежали не оглядываясь, продираясь сквозь подлесок на одних рефлексах и запредельном адреналине. Иван Михайлович Скобарь тащил свой заклинивший, с намертво сплавившимся стволом «Печенег», используя его теперь как тяжелую стальную дубину, которой богатырь просто прорубал дорогу в густом кустарнике.

— Ходу, славяне! Дальше от периметра! — хрипел Хмельницкий, сверяясь с компасом на бегу. Рязанец задавал вектор отхода в сторону непроходимого скального массива, где ни один патруль не смог бы взять их след.

Внезапно земля под ногами вздрогнула. Это был не легкий толчок, а тяжелый, глубинный судорожный спазм планеты, от которого деревья жалобно заскрипели корнями.

— Ложись! — нечеловеческим голосом заорал Арнольд Арчибальдович, рыбкой ныряя в глубокую грязевую промоину. Инженер, лучше других понимавший природу взрывов, первым осознал, что именно сейчас произойдет. — Боекомплект пошел!

Огонь на базе «Омега-Три», жадно пожиравший остатки самолетов и разлитый керосин, наконец добрался до главного блюда — открытых площадок хранения кассетных авиабомб и штабелей с бочками напалма, приготовленных для операции «Громовой раскат».

Сначала ночь перестала быть ночью. Небо над долиной окрасилось в нестерпимо яркий, мертвенно-белый цвет, словно в небесах взошло сверхновое искусственное солнце. А затем пришел звук.

Чудовищный, апокалиптический рев разорвал барабанные перепонки, превратившись в физически ощутимую стену плотного воздуха. Ударная волна с воем ворвалась в джунгли. Могучие баобабы и пальмы на опушке гнулись до самой земли, трещали и ломались как сухие спички. Листья, ветки, комья земли и мелкие камни превратились в смертоносную шрапнель, пронесшуюся над головами вжавшихся в грязь десантников.

Адское пламя гудело за спиной, выбрасывая в стратосферу многотонный столб черного дыма и огня. Секретная база ЦРУ, гордость американской инженерной мысли в Юго-Восточной Азии, стиралась с лица земли вместе со всем гарнизоном, техникой и амбициями Лэнгли.

Шторм бушевал несколько минут, после чего начал стихать, сменяясь глухим, непрерывным гулом масштабного пожара и дробным стуком падающих с неба обломков бетона.

Старший лейтенант Хмельницкий с трудом поднял голову, стряхивая с плеч толстый слой земли и сорванных листьев. В ушах стоял непрерывный, высокий звон.

— Все живы⁈ — прокричал командир, сплевывая набившуюся в рот пыль.

Из соседней воронки, кряхтя и ругаясь, выкатился Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец был похож на восставшего из могилы зомби: форма изодрана, лицо представляет собой сплошную маску из сажи.

— Как говорил Ницше… тьфу, дрянь какая, — штурмовик выплюнул перекушенную пополам травинку. — «Конец — это лишь начало». Сдается мне, герр командир, от буржуазного аэродрома осталась только ровная парковка для велосипедов.

Прапорщик Пилюля, бережно сжимая свою сумку, ощупал себя со всех сторон, убеждаясь в целостности конечностей, и удовлетворенно кивнул. Рябов, оглушенный сильнее остальных, просто поднял вверх большой палец, не в силах произнести ни слова. Смолянинов изящно отряхнул колени.

Они были живы. Они прорвались. Погоня стала физически невозможной — те немногие рейнджеры, что уцелели на периметре, сейчас барахтались в огненном аду, и им было точно не до преследования горстки диверсантов.

Внезапно повисла тяжелая, гнетущая тишина. Радость от спасения отступила на второй план, разбившись о суровую реальность.

Хмельницкий медленно обвел взглядом своих бойцов. Их было пятеро.

— Шульга… — глухо произнес Скобарь, опираясь на свой изувеченный пулемет. В голосе псковского богатыря, обычно таком ровном и спокойном, сейчас звучала неприкрытая боль. — Остался наш крестоносец на скале. Принял огонь на себя.

Офицер до боли стиснул зубы. Потеря бойца — это всегда рубец на сердце командира, но потеря того, кто добровольно стал живым щитом ради остальных, рвала душу на куски.

— Он дал нам уйти, — тихо сказал рязанец, снимая трофейную панаму. — Мы вернемся. Как только остынет земля, мы вернемся за его телом. Русские не оставляют своих даже после…

Голос инструктора осекся. Из непроглядной темноты кустарника, метрах в десяти от группы, раздался характерный, влажный хруст ломаемых веток и тяжелое шарканье.

Десантники мгновенно вскинули оружие, образуя полукруг. Карабин Семёна, дробовики Пилюли и Кабыздоха уставились в черную пустоту листвы.

Из зарослей слоновой травы медленно, пошатываясь при каждом шаге, вывалилась высокая фигура. Человек опирался на длинный ствол снайперской винтовки СВД, как на посох. Его правый бок был густо залит темной, блестящей в полумраке кровью, а левая рука безвольно висела вдоль туловища.

— Не направляй на меня оружие твое, брат, ибо сказано: свои к своим приходят, — монотонно, с трудом ворочая пересохшим языком, произнес Нестор Прокопьевич.

Крестоносец поднял голову. Под коркой из грязи и копоти его глаза светились спокойным, неземным светом.

— Нестор! Матерь божья,