Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Спасибо, Константин Николаевич.

— Если позволите. Распоряжение об эвакуации — кто отдаёт? Я как военный губернатор?

— Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы — соисполнитель. Это — вне Вашей формальной ответственности.

Грибский кивнул.

— Хорошо.

Он помолчал. Потом — впервые с моего приезда — улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц — переоценил.

— Приятно слышать.

— Я думал, Вы — приехали меня контролировать. А Вы — приехали мне помочь. Это разное.

— Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.

— В одном, ваше высокопревосходительство.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз — крепче, чем три недели назад.

Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.

— Михаил Иванович.

Он обернулся.

— Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал — про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Это — большая работа. Лагерь — это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это — двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это — кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это — суточный наряд в двести штыков. Это — медицинский отряд. Это — водовоз. Это — отхожие места. Это — подвоз дров.

— Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут — будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд — Вы. Медицинский отряд — Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую — и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.

— Ваше высокопревосходительство…

— Что, Михаил Иванович?

— Простите. Вы это — не вчера придумали.

— Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.

Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом — по-уставному кивнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Место мы нашли — за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города — сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации — большое расстояние, а для снабжения — близкое. Идеальное место.

— Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня — палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому — пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя — не виноватым, не ответственным, а — обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.

Зарубин ничего не сказал. Только — снова кивнул.

Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня — у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского — окно выходило на Амур, луна стояла над водой.

Я сел за стол. Достал тетрадь.

Открыл. Написал — последнюю запись за этот день:

«День тридцать второй. Грибский — подписал эвакуацию. Зарубин — начинает разметку. Лагерь — на Зее, в двух верстах. До первого выстрела — 19 дней. Если успеем — у нас не будет резни.»

Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.

И подумал — спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:

Если успеем.

Семь букв — а на них лежит сейчас всё.

Глава 12

В двадцатых числах июня я вернулся в Хабаровск.

Это была короткая поездка — меньше суток у Селиванова, разбор того, что происходит по округу, последние распоряжения по снабжению, и обратно в Благовещенск. Я в этих неделях ходил между двумя городами как маятник — два дня в Благовещенске, день в Хабаровске, и снова. На пароходе я работал, в Благовещенске я работал, в Хабаровске я работал. К концу июня у меня было такое чувство, что я в этом месяце всю жизнь прожил по третьему разу. И что я сейчас мог управлять округом во сне — да и управлял, в общем, иногда во сне.

К двадцать пятому июня в лагере на Зее всё было готово.

Палатки — тридцать штук, армейские, на сорок человек каждая, прибыли из Владивостока на пароходе двадцать первого. Колючая проволока — три тысячи саженей, с Хабаровска и Никольск-Уссурийского, привезена кружным путём, через Амурскую станцию. Кухня — походного образца, на две тысячи порций единовременно, развёрнута Якимовым через день после получения распоряжения. Колодцы — два пробурены казённым подрядчиком за неделю, вода чистая. Отхожие места — десять, на разнесённых местах. Дровяной запас — три недели, постоянная подвозка от лесопилки купца Громова из Покровки (того самого, кто выделил школу для девочек, и теперь — отдавал лес для лагеря по льготной цене, как казённому учреждению). Медицинский отряд — Кречетов с тремя фельдшерами и двумя аптекарями, в палатке-лазарете, с запасом медикаментов на три тысячи человек на месяц.

Кречетова я к этому моменту уже держал у себя в Благовещенске почти неделю, попеременно — то у Зарубина, то в нашем лагере на Зее. Он работал — по двенадцать часов в сутки, в простой рубашке, с засученными рукавами, без всяких генеральских или имперских церемоний. Один раз я зашёл к нему в палатку-лазарет — он сидел над ящиком с медикаментами, проверял каждый пакет с порошком на свет лампы, и шептал что-то про себя. Поднял голову, увидел меня.

— Ваше высокопревосходительство.

— Дмитрий Львович. Не утомились?

Он улыбнулся — короткой, скупой, чуть саркастической улыбкой.

— Утомился, ваше высокопревосходительство. Но это —