Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

У ворот лагеря — толпа казаков. Около двух сотен. Не из моих, не из наряда. Из Благовещенских станичников. Слух прошёл по городу, что в лагере у нас — пятая колонна. Они пришли — с шашками, с винтовками. Требуют — пускай их в лагерь.

Я встал.

Стоял минуту. Грибский тоже встал.

— Михаил Иванович. Сколько у нас на воротах?

— Сорок казаков из конвойной сотни. Вышка — четыре человека. Караульный наряд — десять. Итого — пятьдесят четыре. Против двухсот, которые пришли пьяные.

— Поехали.

— Ваше высокопревосходительство…

— Поехали, Михаил Иванович. Мне надо туда лично.

— Слушаюсь.

Грибский — впервые за день — побледнел.

— Ваше высокопревосходительство. Может быть, Вам не — самому?

Я посмотрел на него. У него — на лице было искреннее беспокойство. Не служебное.

— Константин Николаевич. Это — моё. Я — поеду.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я надел фуражку. Артемий, который всё это время сидел в передней, подал мне шпагу — я её взял, опоясал. Вышел во двор. Тарантас уже стоял у крыльца — Зарубин распорядился. Сел рядом с Зарубиным. Гнедые тронули.

Из города мы выехали быстро. По дороге к лагерю было — уже темно, фонари тарантаса бросали свет на пыльную дорогу. На горизонте — впереди — стоял красноватый отблеск, факелы у ворот лагеря.

Чем ближе мы подъезжали, тем громче слышали — гул толпы. Голоса — пьяные, резкие. Кричали — обрывками. «Бей китайцев!» «Они стреляли с того берега!» «Тут они все шпионы!» «Открывай ворота!»

Тарантас остановился в десяти саженях от ворот. Я сошёл.

Перед воротами стояла толпа — действительно около двух сотен казаков, в чекменях, с шашками, с винтовками. Кто-то держал факелы. Лица — не были индивидуальные, в свете факелов, в темноте — это была одна большая красная масса с белками глаз. Между толпой и воротами — шеренга наряда, сорок казаков из конвойной сотни в полевой форме, со штыками, со шпагами. Они — стояли, не двигаясь. Держали ружья, прижатыми к плечу. Это была — последняя стена.

За воротами, в лагере, — было тихо. Палатки стояли тёмные, кроме нескольких. Видно было, что внутри сидят — притаившись, не зажигая огня. Они слышали толпу. Они знали, что её отделяют от них — сорок человек с штыками.

Я поправил китель. Поправил шпагу. Подошёл к шеренге. Шеренга расступилась — командир наряда, молодой подъесаул, отдал мне честь. Я кивнул и прошёл.

Встал между шеренгой и толпой. Спиной к шеренге, лицом к толпе. В свете факелов.

Подождал секунду. Толпа меня узнала — по светлому генеральскому кителю с орденскими планками — и затихла. Не сразу — постепенно, передаваясь от одного к другому: «Сам приехал». «Гродеков». «Сам, сам». Гул стал — тише.

Я поднял руку.

И в этот момент у меня в груди — было совершенно пусто. Не страх, не торжество, не ярость — пусто. Я знал, что я сейчас скажу. Я только не знал, услышат ли меня.

— Кто старший? — сказал я. Голос у меня вышел — ровный, не громкий, но в наступившей тишине его услышали все.

Из толпы — никто не ответил.

Я переждал секунду.

— Я повторяю. Кто — старший?

И снова — никто.

Я кивнул сам себе.

— Тогда — старший я. Слушать сюда.

Толпа молчала.

— Я — приамурский генерал-губернатор. Я — наказной атаман трёх казачьих войск, к которым принадлежите вы все. По моему приказу — вы все сейчас разворачиваетесь и идёте обратно в город. Тех, кто откажется, я лично — лично, повторяю — представлю под военный суд за мятеж в военное время. Это не угроза. Это — устав. Я в нём — служу сорок лет. И вы в нём — служите. Вы это все — знаете.

Толпа молчала.

— Я повторяю. Расходитесь.

Из толпы вышел вперёд один — крупный, плотный, с длинными чёрными усами, с шашкой обнажённой в правой руке.

— Ваше высокопревосходительство…

— Имя.

— Что?

— Имя, голубчик. Кто ты?

— Урядник Платонов, Михайло-Семёновская станица.

Михайло-Семёновская. Я почувствовал, как у меня внутри — щёлкнуло.

— Платонов. Слушай меня. У меня в той станице меня в мае на крыльце правления порол на скамье молодой казак. Я тогда — в станичный устав не лез. Сегодня — ты в государственный устав лезешь. Плата с тебя — гораздо больше. По уставу — я тебя сейчас под арест. По закону военного времени — на тебя — расстрел. Хочешь?

Я говорил это — ровно. Без крика. Без угрозы в голосе. Я просто сообщал ему — что — будет.

Платонов помолчал. Сглотнул. Опустил шашку.

— Ваше высокопревосходительство…

— Шашку — на землю. Сейчас. Перед собой.

Платонов — секунду — смотрел на меня. Потом — медленно — нагнулся. Положил шашку на землю.

И за ним — другие. Не все, но многие. Восемь шашек, потом ещё три, потом ещё. Винтовки опустили — тоже многие.

— Молодцы, — сказал я. — Теперь — все шашки на землю. Все. И винтовки — стволами вниз. И — шагом — обратно. В город. В свои станицы. К утру — чтобы каждый был в своей квартире, у своего командира. Утром — мы разберём, кто ходил в эту дурь, и кто — заводил. Тех, кого не потребует трибунал — отпустим, потому что у нас впереди — война, и нам нужны казаки, а не дезертиры. Но — заводилы пойдут под суд. По уставу.

Толпа — медленно, неохотно — стала рассыпаться. Шашки — летели на землю. Винтовки — опускались. Кто-то развернулся первым, потом — другие. Через десять минут на дороге к городу шла — обыкновенная толпа усталых казаков с пустыми руками, которая возвращалась туда, откуда пришла.

Я постоял. Зарубин стоял рядом, молчал.

Подъесаул конвойной сотни, у моего плеча, коротко доложил:

— Ваше высокопревосходительство. Шашек — сорок две. Винтовок — двадцать три. Собираем.

— Соберите. И — всех заводил, кто прятал лица, перепишите по фамилиям. Утром — передайте в штаб.

— Слушаюсь.

Я отвернулся к воротам лагеря. Ворота были — закрыты, караульный на вышке стоял с винтовкой у плеча. За воротами — в палатках — кто-то выглянул. Ребёнок. Девочка лет восьми, в полосатой рубашке. Она смотрела на меня через проволоку, не моргая.

Я поднял руку, помахал ей. Она — после секунды — помахала в ответ.

Я отвернулся. Сел в тарантас. Зарубин рядом.

— В город,