Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Постоял. Опустился на колени — на пыльную обочину, рядом с ним. Положил руку на его сухую, тонкую руку. Рука была — холодная. Кровь под пальцами уже подсохла, шершавая.

И тут — у меня в груди — сломалось.

Я не плакал. Я в моей нынешней жизни не плакал. У меня глаза не плакали. У меня плакало — что-то внутри. Не в груди — в животе, в позвоночнике, в самой кости. Я стоял на коленях у тела старика, которого мои солдаты, мои казаки, моими руками — расстреляли в трёх метрах от его дома. Я строил лагерь в Благовещенске для четырёх тысяч человек. Я останавливал толпу у ворот лагеря. Я писал письма в Петербург. Я переписывал план Селиванова. Я говорил с Чичаговым про Восточный институт. Я делал — всё, что мог. И всё равно — у меня сегодня лежал в маньчжурской пыли старик, в которого мой казак выстрелил три раза.

Это не было — поражение. Это было — реальность. Та реальность, в которую я попал. Та реальность, в которой я работаю.

Я долго стоял на коленях.

Потом — встал. Снял фуражку. Посмотрел на старика ещё раз. Сказал — тихо, по-русски, потому что он по-китайски всё равно меня уже не услышит:

— Прости, дед. Я не уберёг.

Надел фуражку. Повернулся к колонне.

— Павел Карлович.

Реннекампф подошёл.

— Старика похоронить. С обыкновенным уважением. На кладбище деревни, если есть. Если нет — на удобном месте. Сам прослежу.

— Слушаюсь.

— Редкошапку. Под арест. На всё время кампании. По её окончании — я сам разберу. Я не хочу его — судить полевым судом. Я хочу — самому посмотреть в его дело, спокойно, в Хабаровске.

— Слушаюсь.

— И, Павел Карлович. После сегодняшнего — поговори со своими сотнями. Я с ними поговорю тоже, вечером. Когда мы остановимся. Это — последний такой случай. Если будет ещё — ты с меня свою папаху снимешь сам. Без всякого разбирательства.

Реннекампф посмотрел на меня — серьёзно, без отрицания.

— Я понял, Николай Иванович. Не будет больше.

— Спасибо, Павел Карлович.

Колонна тронулась. Я ехал — последний, в хвосте, не в середине, как раньше. Ехал — медленно. Северцов пытался меня нагнать, я — рукой ему показал, чтобы оставил меня одного. Он отстал.

К вечеру мы стали лагерем в десяти верстах от Цицикара. Я в палатке — отказался от ужина. Сел за маленький походный стол, открыл тетрадь.

Открыл новую страницу.

Долго смотрел на чистый лист. Потом — написал:

«День сорок восьмой. Старик в Чжаогоу. Восемьдесят пять, может быть девяносто лет. Расстрелян рядовым Михайлой Редкошапкой, потому что замахнулся мотыгой. Я там — был. Я не успел. Я не уберёг.»

Подержал перо.

И — добавил, ниже, на новой строке, отдельно:

«Выдержал.»

Закрыл тетрадь. Сидел минуту в темноте.

Потом — подумал и открыл снова. Перечеркнул «Выдержал» — и над ним написал — твёрдо:

«Не выдержал. Но иду дальше.»

Это, голубчик, было — точнее. Это было — правда.

Закрыл тетрадь. Сунул в портфель.

И — лёг спать.

В тот вечер я заснул долго. И — впервые в новой жизни — мне снились сны. Один сон я запомнил. Я в нём был — снова в Подмосковье, у себя на кухне, и Татьяна Ивановна, моя покойная Татьяна Ивановна, наливала мне в стакан горячий чай. Чай был — гроздовский, с лимоном, тот самый, который я пил каждое утро в Хабаровске. Я смотрел на неё — на её лицо, на её седые волосы, на её тонкие руки в шёлковом халате — и спрашивал: «Танюш. Я — правильно делаю?» А она наливала чай и говорила: «Серёжа. Ты делаешь, что можешь. Это всегда — правильно».

Я проснулся в пятом часу утра. В палатке было темно. На улице шумел ветер по гаоляну.

И я — в первый раз за все эти месяцы — заплакал. Тихо, без звука, в подушку.

Не от горя. От облегчения.

Татьяна Ивановна — была со мной. Несмотря ни на что. Несмотря на тысячу вёрст, на сто лет, на чужое тело. Она — была.

Я лежал в тёмной палатке в маньчжурской степи, в десяти верстах от Цицикара, в июле тысяча девятисотого года, и плакал в подушку, и думал: ну вот, Танюша. Спасибо. Я тебя слышу.

И заснул — наконец — как нормальный человек, у которого есть кто-то родной по эту сторону жизни.

Глава 14

Цицикар мы взяли двенадцатого июля.

«Взяли» — слово громкое. На самом деле — мы вошли в город без боя. Цинский гарнизон, узнав о нашем приближении, отошёл за реку Нонни, оставив город на попечение городского старшины и нескольких чиновников среднего ранга. Реннекампф вошёл первым с конным авангардом, я — на следующий день, со штабом, в обыкновенном порядке. На центральной площади нас встретил городской старшина — пожилой китаец в синем халате, с длинной седой косой, с тонкими руками и со страхом в глазах. Он встал на колени. Я ему велел встать.

Я ему сказал — снова на местном диалекте, с помощью общей головы — что русские пришли не воевать с мирными жителями, а только с боксёрскими отрядами. Что лавки и дома — будут работать. Что русские казаки — не будут заходить в дома. Что за продовольствие — будем платить серебром или бумажными рублями, по выбору владельца. Что городскую администрацию — мы оставляем в её обыкновенном виде. Старшина слушал, кланялся, моргал. Я по нему чувствовал, что он мне поверил процентов на десять. Это было — больше, чем я ожидал.

В Цицикаре мы простояли две недели.

За эти две недели мы сделали следующее. Зачистили окрестные деревни от боксёрских отрядов — Реннекампф со своей кавалерией нашёл и разбил три таких отряда, общим числом около восьмисот человек. Никаких эксцессов с мирным населением больше не было — после Чжаогоу Реннекампф со мной общался ровно, кратко, и казаков своих держал крепко. Восстановили работу железнодорожной линии — от Цицикара к Харбину, на участке, на котором боксёры успели разрушить три моста; с этим работал инженерный батальон, прибывший из Хабаровска вторым эшелоном. Вступили в переписку с цинским цзянцзюнем, отошедшим в Бодунэ, — он, через две недели обмена записками, согласился на перемирие на период «общего урегулирования». Установили временную русскую администрацию —