Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Перечитал. Подумал. Ничего не правил.

Отправил почтовым курьером — на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот — пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы — тоже узнают. И пускай обозлятся.

К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.

Город был — мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был — сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор — с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а — как домой.

У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был — прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.

— В крае — спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск — без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция — за две недели — лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную — могу подавать постепенно.

— Спасибо. Сегодня — ни одной бумаги. Завтра — самые срочные, не больше десятка. Послезавтра — всё остальное.

— Слушаюсь.

— И — Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.

Соломин впервые за всё наше знакомство — позволил себе короткий поклон, не служебный, а — человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.

— Ничего, ваше высокопревосходительство. Это — наша обыкновенная работа.

— Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.

Он ушёл. Я поднялся в дом.

Артемий встретил меня в передней — в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился — горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе — холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.

— Ванну, ужин — потом. Сейчас — мне в кабинет одного. Полчаса.

— Слушаюсь.

В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе — на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.

Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.

И долго смотрел на пустой лист.

Я только что — закончил кампанию. По уставу я должен был — представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его — напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел — другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести — для себя — итог.

Я подумал. Потом — взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.

'Третье августа тысяча девятисотого года.

Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:

Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.

Куропаткин — мой союзник. Витте — открытый канал, без прямой переписки. Государь — лично поддерживает. Безобразовцы — пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.

Чичагов — мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов — по штабу. Зарубин — по Благовещенску. Линевич — по Маньчжурии. Реннекампф — под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский — рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов — спас моих эвакуированных. Соломин — выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов — растёт в собеседника. Будберг — растёт в офицера для поручений.

Бачурин — мой по этнографии. Чубарь — мой по казачьим делам. Замятин — мой по флоту.

Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные — вернулись по домам. Перестрелка с правого берега — два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город — не разрушен.

Поход за Амур: один погибший казак. Один убитый старик в Чжаогоу. Возвращение — без потерь среди мирных. Цицикар — взят без боя. Перемирие с цинским цзянцзюнем — заключено.

Аннексия — отклонена мной по собственной инициативе.

Производство в генералы от инфантерии — будет.

Ради чего я тут — стало яснее. Ради того, чтобы у вот этого паренька, выпоротого в Михайло-Семёновской на скамье, к семнадцатому году была — другая страна. Без расстрелов, без Лубянки, без концлагерей. Чтобы вот этот лагерь на Зее — был последним. Чтобы вот этот старик в Чжаогоу — был последним.

Это, голубчик, нельзя достичь — но к этому надо идти. По уставу. По уставу.

Татьяна Ивановна со мной.

Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович. Это уже моё имя. Я в нём живу. Я в нём — буду жить дальше'.

Подержал перо.

Подумал.

Перечитал последние две строчки.

«Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович.»

Это — тоже не совсем правда. Сергей Михайлович — есть. Он — никуда не делся. Он — глубже, чем имя. Он — то, что у меня в голове — память, опыт, любовь к моей жене, тоска по моему отцу под Курском, по моему брату под Витебском. Он — тот, кто плакал в палатке в Маньчжурии. Он — тот, кому Татьяна Ивановна снилась.

А Николай Иванович — это инструмент. Это — мундир, имя, должность, маска. Это — что-то, что я надел на себя, и что я ношу — каждый день, и что у меня уже срослось с кожей. Но — не я. Я — глубже.

Я зачеркнул последние строки. Написал новые.

'Я — оба. Сергей Михайлович — внутри. Николай Иванович — снаружи. Я их обоих — несу. Это — хорошо.

Так и впредь'.

Закрыл лист.

Положил его — не в тетрадь. В отдельную папку, тёмно-зелёную, в которой у меня уже лежали — две моих заметки за это лето — про Михайло-Семёновскую и про лагерь на Зее. Эту папку я держал — отдельно от служебных бумаг, в нижнем ящике, под старыми журналами, под пол-ящиком всякого мусора, который никто никогда не разгребает. Это — мой личный