Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

По дороге обратно я молчал. Зарубин — тоже. Только перед самым городом, когда мы свернули на главную улицу, Зарубин негромко сказал:

— Ваше высокопревосходительство.

— Что, Михаил Иванович?

— Если бы Вы сегодня не приехали…

— Если бы я сегодня не приехал, Михаил Иванович, у меня в моём учебнике было бы — то же самое, что у меня в моём учебнике. У меня в нём — была резня. Сегодня — её нет. Потому что я — приехал.

Зарубин — помолчал. Потом — тихо — спросил:

— Какой учебник, ваше высокопревосходительство?

Я понял, что обмолвился.

— Который — мне жизнь, голубчик. Жизнь — учебник. Я по нему живу.

Зарубин — кивнул. Не поверил, я видел. Но — не настоял.

В кабинете Грибского я сел у стола. Грибский ждал — он не спал, лицо было белое.

— Ну как, ваше высокопревосходительство?

— Разошлись, Константин Николаевич. Расхождение — без жертв. Шашек собрали сорок две, винтовок двадцать три. Заводилы — переписаны. Утром — разберём.

Грибский — закрыл глаза. Постоял минуту. Потом — открыл.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

— Не за что, Константин Николаевич. Это — моя работа.

Я встал, прошёл к окну. На Амуре — стояла ночь, луна над водой, на той стороне — догорали остатки пожаров в Сахаляне. Тихо. Завтра, я знал, будет — ещё один день. И послезавтра — ещё один. И в каждый — будет работа. Но — самое тяжёлое — за сегодня — я прошёл.

Я обернулся.

— Константин Николаевич. Мне нужен — час сна. Если что — будите.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе наверх, в гостевую комнату. Лёг — не раздеваясь, прямо в кителе, на покрывало. Закрыл глаза.

И — в первый раз за эту войну — увидел лицо девочки в полосатой рубашке за колючей проволокой. Она махала мне рукой. Я ей — махал в ответ.

И заснул.

Глава 13

Реннекампф приехал в Благовещенск пятого июля.

Я о нём знал — в основном из общей головы и в основном плохо. Гродеков с ним был знаком давно, по Туркестану, и в общей голове у меня про него хранились сведения смешанные: храбрый, упорный, требовательный к подчинённым, не любил мирного населения противника, не разделял казаков и мирных жителей в зонах военных действий, не считал нужным с этим разделением считаться. У меня же в советской памяти про Реннекампфа было — тоже плохо: пятый год, карательные экспедиции, расстрелы, «Реннекампфа» в кавычках, как клеймо. Я знал про него — много лишнего. Но я знал и другое: в это лето тысяча девятисотого года он пока не Реннекампф пятого года. Он пока — генерал-майор, командир казачьей бригады, толковый кавалерист, подчинённый мне по округу, и ему сейчас идти за Амур, потому что больше идти некому.

Это и был тонкий момент моих с ним отношений. Я знал про него — что он будет делать через пять лет. Он сам про это пока не знал.

Он явился в кабинет Грибского — туда я ему велел приехать сразу с парохода. Высокий, плотный, лет сорока пяти, с короткой светлой бородой, чуть прихваченной сединой по краям, с резко вычерченными скулами, с холодными светло-голубыми глазами под густыми бровями. На нём был полевой кавалерийский мундир, шашка кавказского образца, на груди — георгиевский крест за прежние службы. Лицо у него было — не злое и не доброе, а — отсутствующее. Он смотрел на меня так, как кавалерист смотрит на коня, на которого его сейчас посадят: не привязываясь, оценивающе, без личного.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, Павел Карлович.

«На ты» у нас с ним было — гродековское давнее, и я его сразу применил. Это было — правильно. С Реннекампфом нужно было — разговаривать как с младшим товарищем, не как с подчинённым, иначе он каждое моё распоряжение будет — внутри себя — обтачивать на собственный лад.

— Садись. Чай хочешь?

— От чая откажусь, спасибо. Слушаю.

Я не стал возражать. Сел напротив, развернул карту.

— Павел Карлович. Мы — переходим. Через Амур. Завтра. Твой отряд — две сотни уссурийских казаков, две сотни забайкальских, артиллерийский взвод, прикомандированная пехотная рота — это первый эшелон. Цель — выйти на Сахалян, очистить его, занять подходы к Айгуни. Потом — по обстановке, на Цицикар. Это в общей задаче.

— Понимаю.

— Теперь — частная задача. Я к тебе с одним требованием. Не приказом — требованием. По-человечески, как к старому товарищу.

Реннекампф посмотрел на меня. У него на лице — не дрогнуло ничего.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Никаких эксцессов. Никаких. Что бы у тебя по дороге ни случилось.

Реннекампф моргнул. Это, у него, было движение почти неуловимое.

— Поясни.

— Поясняю. Мы — идём в чужую страну. Не в вражескую, а в чужую. У них там — мирные жители: китайцы, маньчжуры, простые крестьяне. У них там — не боксёры в каждом дворе. Боксёры — отряды, которые с нами столкнутся в полевом бою. С ними — деритесь сколько хотите. Но мирных деревень — не жгите. Стариков — не расстреливайте. Женщин — не трогайте. Скот — реквизируйте под расписку, и обыкновенно — за плату, имперскими бумажными рублями, а не серебром. Старост — выслушивайте. Жалоб — записывайте.

Реннекампф долго молчал.

— Николай Иванович. Это — невыполнимо.

— Почему?

— Потому что у меня в отряде — четыре сотни казаков. Они — после Благовещенска. Они слышали про обстрел города. Они слышали про погибших слуг у Прохорова. Они — пойдут за Амур мстить. Я их сорок раз остановлю — но на сорок первый кто-то из них не послушает.

Я кивнул. Это был — честный ответ. Реннекампф не лицемерил. Он мне говорил то, что — реально. И я ему был — благодарен, что он мне так сказал.

— Павел Карлович. Я — это понимаю. Я тебе не приказываю — невозможного. Я тебе говорю — про усилие. Если ты к этому усилию прикладываешься — у меня к тебе никаких претензий. Если ты — не прикладываешься, а позволяешь, и потом разводишь руками, мол, не уследил, — у меня к тебе будут претензии. Большие. По уставу.

— Понятно.

— И ещё. Я с тобой завтра — иду.

Тут он впервые за разговор — приподнял брови.

— Вы