Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

меня и двух маленьких братьев совсем не оттеснили от еды. Матерью она мне не стала и никогда в неё не играла. Могла забрать у меня хороший кусок для своего младшего сына, могла огреть палкой за опасную глупость. Зато человеку из другой семьи проделать со мной то же самое она бы не позволила.

Среди мужчин чаще слушали Широкого Лба. Он был тяжелее меня, двигался спокойно и без нужды в драку не лез. Большая Медведица могла ударить раньше, чем я успевал понять, с чего всё началось; Широкий Лоб сперва оглядывался, прикидывал, кто за кого вступится, и только потом вмешивался. Иногда мне очень хотелось, чтобы он думал поменьше. Составное копьё я ему всё равно доверял: Широкий Лоб не бросал оружие у туши и не ломал хорошее древко, пытаясь сдвинуть им валун.

Быстрые Руки жила в главной семье. Невысокая, крепкая, со старым рубцом через подбородок, она разделывала небольшую тушу быстрее большинства мужчин и любила работу, где требовались пальцы, а не сила. Жилу могла расщепить на ровные волокна, ремень вырезала почти без поправок, хороший отщеп не крошила о первую попавшуюся кость. Лучшие лезвия я иногда отдавал ей, и она быстро решила, что вместе с ними получает право залезать в мою сумку за всем остальным. Когда я отбирал очередную вещь обратно, Быстрые Руки недовольно щурилась и ещё долго ворчала на меня.

От неё у меня уже было трое детей. Старшую звали Острый Глаз: она замечала мелочи, мимо которых взрослые проходили не глядя, и однажды нашла мой пропавший отщеп там, где я два дня его искал. Крепкий Палец тоже унаследовал ловкие руки, но применял их в основном для проверки прочности моих вещей. Любое новое орудие он норовил сунуть в землю, в кость, в дерево и обязательно стукнуть им по другому камню. Младшая дочь была ещё слишком мала для устойчивого имени; родичи звали её по-разному, и ни одно пока не прижилось.

Тихая Лань принадлежала к самой слабой семье. Высокая, сухая, длинноногая, со сколотым передним зубом, она редко начинала ссору сама и почти всегда первой замечала, когда чужие крики становились опасными. Пока остальные ещё выясняли отношения, Тихая Лань уже уводила детей подальше. С собственными детьми осторожность у неё заканчивалась мгновенно: если кому-то из них грозила опасность, она бросалась вперёд не хуже Большой Медведицы.

У нас с ней росли Долгий Шаг и Маленькая Кошка. Сын с раннего детства терпеть не мог, когда его несли, и мог полдня идти рядом со взрослыми, пока другие дети уже просились на руки. Дочь прославилась совсем другим: подходила сзади почти бесшумно, выхватывала еду и исчезала раньше, чем человек успевал сомкнуть пальцы. Тихая Лань смеялась над этим тихим фырканьем — разумеется, пока Маленькая Кошка не воровала у неё самой.

На переходах я постоянно оказывался между тремя семьями. Мои родичи держались впереди, Быстрые Руки с нашими детьми — среди главной, Тихая Лань со своими — ближе к хвосту. Если начиналась драка, каждая прежде всего вставала рядом со своими родственниками. Я поступал так же и лез туда, где моим близким действительно грозила беда.

2

Имя Хурааа я выбрал себе сам. Старый возглас «хурааа» звучал при удачной охоте, хорошей встрече, неожиданной находке — когда происходило что-то радостное. Лучше слова для имени, которое когда-то дала мне Счастье, в нынешнем языке всё равно не было. В какой-то момент я просто перестал отзываться на Глаз Неба.

Родичи решили, что я опять чудю. Большая Медведица несколько раз позвала меня старым именем, не получила ответа, подошла и дёрнула за волосы. Я ткнул пальцем себе в грудь и сказал: «Хурааа». За это получил ладонью по затылку. На следующий день всё повторилось. На третий я увернулся — и зря, потому что после этого она уже решила поймать меня из принципа.

Подростки быстро поняли, как меня можно бесить. Стоило мне поскользнуться, уронить что-нибудь или попасть камнем по пальцу, вокруг начиналось издевательски радостное «Хурааа!». Иногда я смеялся вместе со всеми, иногда лез драться. Через несколько месяцев старое имя само стало ненужным: на «Хурааа» я отзывался сразу, а Глаз Неба можно было кричать хоть до вечера.

К этому переходу куда больше имени родичей раздражала моя сумка. Я таскал её постоянно. Внутри лежали хорошие отщепы, жилы, ремешки, костяные проколки, сухой трут, несколько запасов лекарственных растений и прочая мелочь, которую остальные предпочитали искать только тогда, когда она уже понадобилась. Нож висел отдельно в кожаных ножнах. Составное копьё я держал при себе, а копьеметалку привязывал к сумке, если сейчас не собирался ею пользоваться.

Остальные такого хозяйства не любили. Камень почти всегда находился рядом, палку тоже долго искать не приходилось, а всё, что берёшь с собой, потом тащишь на собственных плечах. Поэтому отщеп, которым только что разделывали тушу, обычно там и оставался. Я не раз показывал, как сделать хорошее двустороннее орудие и сколько работы оно экономит потом. Молодые повторяли, пользовались несколько дней, а при следующей разделке снова хватали подходящий булыжник и отбивали от него пару острых пластин. Делать лучше они умели, но тратить лишнее время сейчас ради будущего удобства большинству не хотелось.

С боло всё вышло наоборот. Несколько грузиков, ремни нужной длины, немного тренировки — и зверь, за которым раньше пришлось бы долго нестись, мог свалиться после одного удачного броска. После первых таких охот учить никого уже не требовалось: взрослые сами выпрашивали у меня ремни и крутили грузики над головой, пока не переставали попадать ими себе по спине.

Составные копья я раздавал осторожнее. На хороший наконечник уходило время, древко нужно было подобрать, всё крепко связать жилами и посадить на смолу. Потом какой-нибудь умник оставлял копьё возле туши или пытался поддеть им тяжёлый камень. В конце концов сложное оружие осталось только у тех, кто умел его беречь. Остальные обходились обожжёнными палками. Когда появлялся айяйии, люди сами выбирали прямые ветви, держали концы над жаром, соскабливали обугленное дерево и получали вполне приличное остриё; сломанное копьё к вечеру заменяли новым.

Огонь давно тоже не зависел только от меня. Поддерживать его умели все взрослые, а несколько человек уже могли добывать самостоятельно, пусть медленнее и с большим количеством ругани. Летом очаг нередко бросали, если ночь была тёплой. Зимой за айяйии следили куда внимательнее. С заслонами от ветра произошло примерно то же самое: под хорошим навесом никто не станет таскать ветки, а на открытом месте люди уже сами ставили хо-хуу.