Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Через четверть часа на столе лежал первый договор.

Товарищество «Русь и К».

Сельское хозяйство под Петербургом.

Мануфактуры в Петербурге.

Охрана караванов, дорог, складов и торговых дворов.

Морская торговля и новое судостроение.

Не империя ещё.

Но уже её маленькое, живое сердце.

Родька, стоявший у двери, вдруг кашлянул.

Все обернулись.

— Государь… — Он почесал затылок. — А можно что-нибудь в Новгороде открыть? Город-то хороший. Жалко. Там народ умеет работать. Да и Волхов рядом. И озеро.

В комнате стало тихо.

Я посмотрел на него.

Новгород.

Древний, упрямый, гордый. Город, который слишком долго помнили только как предупреждение: вот, мол, что бывает с теми, кто не подчиняется Москве.

Неправильно.

Очень неправильно.

— Откроем. — Сказал я. — Обязательно откроем. Чуть позже.

Родька кивнул.

Без лишних слов.

Но я видел, как сжалась его ладонь.

Он поверил.

Все поверили.

А потом в дверь заглянул Тихон.

— Государь, в Сенате уже ждут. И, кажется, там опять хотят решать судьбу мира без нас.

— Не дождутся. — Ответил я.

И мы рванули.

Большой зал Сената встретил нас тишиной.

Она была другой, не утренней.

Собранной.

Здесь сидели люди, привыкшие решать судьбы полков, городов, казённых миллионов, границ и человеческих жизней. Здесь не смеялись слишком громко. Здесь каждое слово оставалось в памяти.

Новгородцы встали у стен.

В коридоре, за дверями, ждали волки и волчицы. Они не лезли на заседание, не пытались изображать взрослых раньше времени. Но все уже понимали: эти молодые люди не просто дети знатных фамилий.

Они — будущее, которое вдруг оказалось рядом.

Шереметев поднялся.

— Господа сенаторы. По воле Его Императорского Величества начинаем заседание.

Я молчал.

Пусть сначала говорят они.

Юсупов докладывал об экономике спокойно, точно и без лишней надежды.

— Казна напряжена. Война съела огромные средства. Поставки идут неровно. В ряде губерний хлеба достаточно, но дороги и посредники делают его дорогим в столицах. Мануфактуры работают, однако многие зависят от привозного оборудования и частного капитала.

— То есть? — Спросил я.

— Трудно. Но терпимо. Если не начинать одновременно десять дорогих войн и не раздавать казённые деньги тем, кто умеет красиво кланяться.

— Полезный совет.

Долгоруков встал следом.

— Армия жива. Флот жив. Но войска утомлены войной и разбросаны. Полки требуют пополнения, обуви, лошадей, денег. В гарнизонах порядок. В столице спокойно. Однако спокойствие это не вечное.

— Войска готовы к походу?

— Те, что вы выбрали, готовы. Остальные будут готовы настолько, насколько позволит снабжение.

Панин говорил мягче, но от его слов веяло холодом.

— Европа ждёт. Пруссия не понимает, ждать ли от России удара или мира. Австрия надеется. Франция устала. Англия наблюдает. Польские магнаты встревожены. Османская Порта пока молчит, но внимательно слушает всё, что говорят на юге.

— А что говорят?

— Что молодой император слишком много ездит, слишком близко подпускает к себе военных и слишком мало похож на покойного Петра Фёдоровича.

— Ну, тут трудно спорить.

В зале едва слышно улыбнулись.

Бецкой поднялся последним.

— По внутренним делам: в столице спокойно. Школы, госпитали и канцелярии работают. Жалоб много. Но пока это обычные жалобы — на чиновников, поставщиков, цены, соседей и погоду.

— Значит, всё действительно нормально. — Сказал я.

Потом посмотрел на представителей церкви.

— У православных есть жалобы?

Архиерей удивлённо моргнул.

— Государь… больших волнений нет. Приходы спокойны. Люди молятся о здравии вашем и государыни.

Я перевёл взгляд на представителя мусульманских общин.

— У мусульман?

— Также спокойно, государь. Есть просьбы по торговым пошлинам, по судам в татарских слободах и по сохранению обычаев.

— Подайте списком. Разберём.

Он поклонился чуть глубже, чем требовал этикет.

Оставался ещё один вопрос....

Глава 14. 2 Начало пути

Я поднялся.

— Господа. Прежде чем перейти к конкретным делам, хочу сделать объявление.

Шорох бумаги стих.

— Губернаторская система слишком часто превращает край в далёкую казённую кладовую. Наместник сидит несколько лет, думает о чине, о столице, о следующем назначении. А земля остаётся без хозяина.

Я сделал паузу.

— Но удельщины не будет.

Это слово прозвучало тяжело.

— Мы не вернём страну к раздробленности. Не будет частной политики. Не будет собственных монет. Не будет частных армий и переговоров с чужими дворами. Земля, войско, суд и казна принадлежат Короне.

Я обвёл зал взглядом.

— Но у каждого края должен быть свой ответственный человек. Тот, кто живёт его дорогами, городами, школами, заводами, полями и людьми. Тот, кто знает: если край разорён — это его позор. Если край растёт — это его честь.

Сенаторы слушали молча.

— Поэтому мы начинаем создавать новую систему управления. Княжества — как форма государственной службы. Наследственной, но подтверждаемой Короной. Ни один титул не даёт права оторваться от России. Каждый титул даёт обязанность служить России.

Я увидел, как Михаил Долгоруков за дверями едва заметно выпрямился.

— Система будет трёх уровней. Князья — для крупных земель. Графы — для округов и городов. Бароны — для меньших владений и служилых домов. Но титул отныне — не игрушка. Титул означает работу.

Я сделал ещё одну паузу.

— Шесть земель останутся в непосредственном управлении императора и будут именоваться великими: Санкт-Петербургская, Новгородская, Московская, Тверская, Владимирская и Киевская.

Тишина стала почти плотной.

— Остальные земли постепенно получат князей-регентов. Пока — регентов. Если дом служит достойно, если край развивается, если люди не жалуются на произвол, если наследники показывают себя достойными — титул станет наследственным.

Я повернулся к сидевшим за столом.

— Первые князья-регенты.

Юсупов перестал улыбаться.

— Борис Григорьевич Юсупов — князь-регент Нижегородский.

Юсупов медленно встал и поклонился.

— Служу России, государь.

— Пётр Борисович Шереметев — князь-регент Рязанский.

Шереметев поднялся.

— Честь принимаю. Обязанность исполню.

— Василий Михайлович Долгоруков — князь-регент Курский.

— Исполню. — Коротко ответил Долгоруков.

— Прокофий Акинфиевич Демидов — князь-регент Уральский.

Демидов нахмурился.

— Урал — большой.

— Потому и вы.

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Ладно. Будет железо. Будут дороги. И люди будут живы, если сами не дураки.

— Григорий Николаевич Строганов — князь-регент Пермский.

Строганов поклонился.

— Приму как долг, а не как награду.

— Степан Данилович Ефремов. Атаманство Войска Донского подтверждается. Отныне чин атамана Донского приравнивается к княжескому и генеральскому.

Ефремов встал резко.

— Дон службу знает. Спасибо, государь.

— Александр Александрович Бекович-Черкасский. Ваш титул князя Черкесского подтверждается. Пока — как регента земли и посредника Короны на Кавказе.

Черкасский смотрел на меня долго.

Потом наклонил голову.

— Кавказ услышит.

Я замолчал.

Упомянутые приняли. Остальные напряглись.

Конечно.

Все люди одинаковы. Даже самые умные. Когда рядом раздают ответственность, сначала они думают, что раздают только честь.

Я рассмеялся.

— Господа, у меня ещё много хороших новостей. Но немного позже.

В зале оживились.

— Я еду с инспекцией в Киев. Там будут встречи. Там будут решения. Кто чувствует за собой право, силы и желание служить своей земле — присоединяйтесь.

Я посмотрел на них всех.

— Не просите. Покажите.

И почти уже неофициально добавил:

— Доведите это до тех, до кого надо.

Все кивнули.

Они поняли.

Киев станет не просто городом.

Киев станет проверкой.

— На сегодня общее заседание окончено. Военный сектор, господа Панин и Воронцов, канцлер, Юсупов — прошу остаться.

________________________________________________________________________________________________

Когда двери закрылись,