Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Суворов не ругался. Почти.

Он просто смотрел на очередную увязшую телегу так, что возница сам начинал работать вдвое быстрее.

Деревни тянулись вдоль дороги — бедные, деревянные, ещё серые после зимы. Люди выходили к проходящим полкам и долго смотрели. Старики крестились. Дети бежали за конницей, пока их не отгоняли матери. Женщины выносили солдатам хлеб, яйца, иногда молоко.

Мы платили за всё.

Не обещали заплатить потом.

Не записывали в тетрадь до следующего приказа.

Платили сразу.

И я видел, как меняются лица людей, когда им протягивали не приказ, а монету.

Иногда крестьяне не верили. Стояли, смотрели на серебро, потом на солдат, потом снова на серебро.

— Берите, — говорил кто-нибудь из офицеров. — Государев приказ.

И они брали.

Не все улыбались.

Но многие начинали смотреть вслед армии иначе.

Я каждый раз видел одно и то же.

Люди смотрели не на мундиры.

На меня.

Молодой император в седле, без золотой кареты, без десятка церемоний, без стены камергеров и слуг, отделявших его от любой настоящей дороги.

Это значило больше, чем я хотел признавать.

Иногда Аня уезжала в обозы — к раненым, простуженным, к женщинам, ехавшим с частью молодых родов. Иногда возвращалась злая.

— У третьей роты сапоги плохие.

— Уже сказал Демидову.

— У обозных мальчишек нет тёплых рукавиц.

— Уже сказал Фросе.

— Один поручик решил, что может взять у крестьянина овёс без платы.

— Где он?

— Суворов с ним уже разговаривает.

Я помолчал.

— Тогда ему сочувствую.

— И правильно.

На следующий день поручик ехал в самом хвосте колонны, без права командовать людьми и с выражением лица человека, который внезапно понял: императорские слова о порядке не были красивой речью для плаца.

По вечерам армия растягивалась у деревень и постоялых дворов. Горели костры. Над котлами поднимался густой пар. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом, кашей, кожей, железом и весенней землёй.

Солдаты пели.

Кто-то протяжно, тоскливо — о доме, матери, невесте, реке у родной деревни.

Казаки подхватывали свои песни.

Татары смеялись над тем, что гвардейцы не умеют нормально сидеть в седле.

Гвардейцы отвечали, что зато умеют ходить строем там, где лошадь провалится по брюхо.

Иногда возникали споры.

Иногда — драки.

Но Суворов быстро объяснил всем, что спорить о том, кто лучше, можно после победы. А до неё — нужно учиться быть полезными друг другу.

Двадцать дней пути пролетели быстро.

И всё же каждый из них остался в памяти.

Ночёвки у деревень.

Костры.

Пар над котлами.

Карта на коленях в тесной комнате почтовой станции.

Короткие доклады.

Длинные мысли.

Аня, засыпающая рядом в дорожном доме, слишком уставшая, чтобы спорить, и всё равно просыпающаяся раньше меня.

Новые люди, которые приходили просить защиты, жаловаться на приказчиков, спорить о земле, торговле, податях и старых несправедливостях.

Россия была огромна.

И её нельзя было узнать, сидя в столице.

Москва появилась впереди двадцатого апреля.

Сначала — дым.

Потом колокольни.

Потом бесконечные крыши, улицы, заставы и люди.

Она лежала перед нами огромная, неровная, шумная, старая. Не похожая на Петербург. Петербург был выстроен волей, камнем и упрямством. Москва выросла из веков — как лес, который никто не мог посадить по линейке.

Москва встретила нас не так, как встречают чужую армию.

И не так, как встречают очередного государя.

Она смотрела.

Вспоминала.

Сравнивала.

Я чувствовал это кожей.

Когда-то Пётр вышел к людям, не боялся грязи, работы, моря, пушек, ругани и чужого мнения. Его любили не все. Его боялись многие. Но его помнили.

И сейчас Москва видела: этот тоже не боится.

Я ехал во главе колонны. Аня — рядом. За нами — гвардия, кавалерия, орудия, обозы. Не парад. Не угроза.

Сила, которая знает, куда идёт.

Кремль встретил нас камнем, колоколами и московскими боярами.

Они стояли чинно, богато, настороженно. Тяжёлые шубы, меховые шапки, дорогие ткани, старые лица и молодые, гордые взгляды. Древние фамилии. Дома, помнившие времена до Петербурга. Люди, которых слишком долго учили, что столица теперь на Неве, но которые так и не забыли: Москва была сердцем раньше.

Я посмотрел на них.

Потом рассмеялся.

— Поздравляю вас, господа.

Они переглянулись.

— С чем, государь? — Осторожно спросил старший из них.

— Москва снова великая.

Тишина.

Колокола продолжали звонить где-то над площадью, но здесь, между нами, вдруг стало очень тихо.

— Великое княжество Московское, — продолжил я. — В прямом управлении Короны. И больше нам не враг ни Киев, ни Новгород. Мы вместе.

Один из бояр медленно перекрестился.

Другой улыбнулся.

Третий вдруг расправил плечи так, словно ему вернули не титул, а память рода.

— А теперь, господа, поехали со мной в Киев. Посмотрим, вдруг там что важное узнаем.

Они уже слышали.

Петербургская знать готовилась ехать. Южные рода — тоже. Каждый понимал: Киев будет местом, где решают будущее. Не только границы. Не только титулы. Само право говорить, что такое Русь и кому она принадлежит.

Но я не собирался везти их всех армией.

Пусть добираются сами.

Пусть увидят дороги, постоялые дворы, грязь, людей, мосты, цены, страхи и надежды страны, которой хотят управлять.

Пусть попробуют договориться о ночлеге в доме, где протекает крыша.

Пусть увидят деревню, где за зиму умерло трое детей.

Пусть услышат купца, который не может провезти товар через три заставы без потерь.

Пусть заслужат право говорить о России.

Через несколько дней Москва осталась позади.

И я поймал себя на мысли:

— Древние русы просыпаются.

Долго спали.

Слишком долго.

Двадцать шестого апреля мы снова двинулись на запад.

Москва таяла за спиной, будто огромный тёплый костёр, от которого пришлось уйти в холодную ночь.

Впереди лежал Чернигов.

Семьсот вёрст пути.

Дороги, по которым ходили князья, дружины, купцы, беженцы, послы, монахи, разбойники и армии. Земля, по которой столько раз шли свои на своих, русские на русских, потому что каждый считал себя единственным настоящим наследником старой Руси.

А теперь мы шли не забирать.

Мы шли соединять.

Дорога стала другой.

Чем дальше уходили от Москвы, тем сильнее чувствовалось, что страна меняет голос. Иные говоры, иные песни, иные дома. Встречались старые городища, полуразрушенные церкви, забытые дороги, по которым ещё ходили купцы, но уже редко решались идти большие отряды.

Почтовые станции не всегда справлялись.

Мосты приходилось чинить на ходу.

На одном из переходов разлившаяся речка задержала нас почти на сутки. Артиллеристы ругались. Казаки смеялись. Демидовские мастера работали без сна, укрепляя переправу. Аня лично проверяла, чтобы люди, таскавшие брёвна в ледяной воде, получали горячее и сухую одежду.

Суворов наблюдал за всем этим с довольным видом.

— Армия, государь, начинается не там, где солдат идёт в атаку.

— А где?

— Там, где он после речки не заболел, утром получил кашу и знает, что его не забыли.

Вечером, у костра, я сидел рядом с Аней, Суворовым и несколькими ребятами из ближнего круга.

Борис Шереметев жарил хлеб на прутике и утверждал, что это великий походный рецепт.

— Это горелая корка, — сказала Мария.

— Это воинская пища.

— Это преступление против хлеба.

— На войне хлеб не жалуется.

— Потому что не умеет.

Ефрем тихо засмеялся.

Николай Черкасский точил нож. Делал это так