Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Суворов кивнул совершенно серьёзно.

— Важная наука. Солдат, который сыт, стреляет метче. А офицер, который умеет кормить солдата, стоит двух штабных мудрецов.

— Вот! — сказал я. — Наконец-то меня понимают.

Юсупов взял кусок мяса, попробовал, прикрыл глаза.

— Признаю, — произнёс он. — Ради такого блюда я готов простить государю даже часть его реформ.

— Только часть?

— Остальные надо сначала обсудить за хорошим вином.

— Вот потому ты и вице-канцлер по хозяйству, — сказал я. — У тебя всё начинается с вина, а заканчивается доходами казны.

— Ошибаетесь, государь. Заканчивается всегда людьми. Если люди довольны, они работают. Если работают — торгуют. Если торгуют — богатеют. А если богатеют…

— Платят налоги, — мрачно закончил Ефрем.

Юсупов улыбнулся.

— Именно. Видите, молодой человек, как легко устроена государственная мудрость?

— Не легко, — вмешалась Анна. — Просто вы оба любите объяснять её через еду.

Суворов посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

— Государыня права. Война, политика, дружба — всё проще понять за общим столом. Лишь бы стол был честный.

На несколько секунд стало тихо.

Я посмотрел на людей вокруг костра.

На молодых, ещё совсем недавно знавших друг друга по балам, семейным ужинам и Петербургским разговорам.

На солдат, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что заняты своим делом, но всё равно косились сюда.

На Анну, сидящую рядом со мной.

И вдруг понял: вот это и есть начало.

Не титулы. Не указы. Не парады.

Люди, которые готовы сесть рядом у костра. Посмеяться. Спорить. Есть одно мясо. А потом — идти туда, где будет трудно.

__________________________________________________________________________________________________

4 мая 1762 года

На следующий день мы снова были в седле.

Дорога шла среди лесов и перелесков. Где-то справа шумела невидимая река, птицы орали так, будто им платили за каждую трель, а солнце уже припекало по-летнему.

Ближний круг разлетелся по своим ротам.

Михаил Долгоруков был у штабной команды, проверял карты и донесения. Лев Демидов с Петером Крайцером спорили около артиллерийской колонны о креплении лафетов. Николай Бек-Черкасский ушёл к разведчикам. Дмитрий Кумани, как всегда, умудрился завести разговор с обозными о дорогах, реках и местных пристанях, хотя до моря было очень далеко.

Рядом со мной держались Анна и Суворов.

Новгородцы шли по периметру. Не бросаясь в глаза, не изображая из себя героев. Просто делали работу.

— Киев ждёт нас? — спросил Суворов.

— Киев ждёт перемен, — ответил я. — А вот любит ли он нас — это другой вопрос.

— Любовь государства — вещь ненадёжная.

— Зато уважение надёжнее.

Суворов кивнул.

— Чего ждёте от поляков?

Я помолчал.

— Смотря от каких. Польша — не один человек и не один голос. Есть те, кто хочет сохранить старый порядок, потому что в нём им удобно. Есть те, кто боится России. Есть те, кто боится Пруссии ещё больше. Есть люди, которым просто нужны деньги. И есть те, кто устал от постоянной слабости собственной страны.

— А войско?

— Разное. Шляхетская конница храбра, но не всегда дисциплинирована. Гарнизоны могут сопротивляться. Частные отряды магнатов — отдельная беда. Они привыкли служить не государству, а кошельку и фамилии.

— Значит, разбивать по частям?

— Если придётся — да. Но я не хочу превращать поход в разорение.

Суворов взглянул на меня внимательно.

— Война редко слушает желания государей.

— Знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Чтобы вы знали, чего я хочу от своих командиров.

Он выдержал короткую паузу.

— Я понял, государь.

— Мы не идём добивать Польшу. Время Польши как старой шляхетской республики прошло. Но люди там остались. Города остались. Земля осталась. И мы не собираемся выжигать её, чтобы потом десятилетиями держать гарнизоны среди пепла.

— Вернуть своё, — тихо произнёс Суворов.

— Вернуть своё. Русские земли. Города. Дороги. Людей, которых слишком долго учили, что они не имеют права говорить на своём языке и помнить своих предков.

— А дальше?

— Дальше будет порядок. Не сразу. Не красивый. Не удобный всем. Но общий.

Суворов усмехнулся одними уголками губ.

— Порядок — дело скучное.

— Очень. Зато без него приходится много стрелять.

— А стрелять вы не любите.

— Я умею. Но не люблю.

Он кивнул ещё раз.

— Хорошо. Решения императора — дело военных воплощать.

— Александр Васильевич.

— Государь?

— Не превращайте это в красивую фразу. Мне нужны люди живыми. Свои — особенно.

Суворов посмотрел вперёд, на колонну.

— Тогда не давайте мне плохих приказов.

— Вот за это я вас и ценю.

— Ещё не поздно передумать.

— Поздно. Я уже попробовал твой шашлык.

__________________________________________________________________________________________

5 мая 1762 года. Брянск

Брянск встретил нас колокольным звоном.

Город стоял над Десной, старый, деревянный, немного хмурый после дождей, но живой. Над крышами поднимался дым, на холмах темнели монастырские стены, у пристаней возились люди, и река несла свои воды спокойно, будто ей не было дела до императоров, армий и новых порядков.

На площади собралось столько народа, что казалось — весь город вышел посмотреть.

Купцы в добротных кафтанах.

Священники.

Мещане.

Ремесленники.

Крестьяне из окрестных слобод.

Дворяне, которые старались выглядеть спокойно, но слишком часто поправляли воротники и поглядывали друг на друга.

Перед строем местной знати стоял князь Иван Юрьевич Трубецкой.

Он был уже не молод, сухощав, с резкими чертами лица и седыми висками. Не из тех людей, кто производит впечатление громкостью. Его сила была в другом: он смотрел прямо, говорил мало и, судя по донесениям, умел держать хозяйство без привычки разорять всех вокруг.

Рядом стояли несколько представителей рода.

Трубецкие.

Рюриковичи.

Старая кровь. Старая память. Старая привычка считать, что история кому-то что-то должна.

Вот только история никому не должна.

Я поднялся на деревянное возвышение. Анна встала рядом. Чуть позади — Шереметев, Юсупов, Суворов, Бек-Черкасский, Шешковский и молодые.

Площадь затихла.

— Жители Брянска, — начал я. — Люди Десны, лесов и дорог, мастера, купцы, солдаты, дворяне, духовенство. Сегодня я приехал к вам не для того, чтобы взять у города новую клятву и уехать дальше, забыв ваши лица.

Люди слушали молча.

— Брянская земля стоит на дороге между севером и югом, между Москвой, Киевом и западными границами. Здесь будут проходить торговые пути. Здесь будут строиться склады, пристани, мастерские, дороги и школы. Здесь будет сильная власть. Но сильная — не значит чужая.

Я повернулся к Трубецкому.

— По праву государя и по согласию Короны объявляю: отныне Брянская земля учреждается как Брянское княжество в составе Российской империи.

По площади прошёл гул.

Не крик. Не восторг.

Люди переваривали услышанное.

— Роду Трубецких даруется право именоваться Трубецкими-Брянскими. Все члены рода сохраняют княжеское достоинство. Но сам титул не является владением землёй и людьми. Он не даёт права разорять край, вести собственную политику или считать Брянск личным наследством.

Я сделал короткую паузу.

— Титул — это служба.

Теперь площадь молчала совсем.

— Князь Иван Юрьевич Трубецкой назначается первым князем-управляющим Брянского княжества. При нём будет состоять наместник Короны, отвечающий за казну, гарнизон, дороги и исполнение государственных законов.