Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Обычно моя рыжая Мечта молчала только в двух случаях: когда очень злилась или когда её действительно что-то тронуло.

Сейчас был второй случай.

Она держала меня под руку, смотрела на Днепр и чуть щурилась от солнца.

— Красиво, — сказала она наконец.

— Очень содержательно.

— А ты не смейся.

— Я и не смеюсь. Я согласен. Просто слово «красиво» для Киева — это как сказать про море: «Мокро».

Анна тихо фыркнула, но взгляд не отвела.

Перед нами был не просто большой город. Не просто богатый город. Киев ощущался иначе. Здесь даже камни, казалось, помнили слишком многое. Крещение Руси. Княжеские усобицы. Орды. Пожары. Польских воевод. Молитвы в подземельях. Торговые караваны. Казачьи сабли. Русские полки, возвращавшие землю, которая по памяти, по крови, по языку и по могилам предков никогда до конца чужой не была.

— Знаешь, — сказала Анна, — в Петербурге чувствуется, что всё ещё впереди. Там ветер, вода, корабли, стройки. Будто город каждый день спорит с миром и доказывает, что имеет право быть.

— Есть такое.

— В Москве всё… глубже. Там, кажется, даже если закрыть глаза, услышишь колокола, телеги, дворянские ссоры и боярские сапоги.

— А Киев?

Она медленно выдохнула.

— А Киев будто не доказывает. Он просто помнит, что уже был великим. И ждёт, когда остальные это вспомнят.

Я посмотрел на неё.

Вот за это я её и любил. За умение иногда одной фразой сказать то, над чем иной сенатор будет три дня писать доклад, а потом ещё месяц объяснять, что он, собственно, хотел сказать.

— Хорошо сказала.

— Я знаю, — немедленно отозвалась она и улыбнулась. — Но ты ведь всё равно хотел сказать первым.

— Хотел. Я император, мне положено.

— Тебе положено не зазнаваться.

— Это уже слишком суровый государственный порядок.

Анна подняла на меня зелёные глаза.

— Дан.

И всё. Одно слово.

Но я понял.

Под нами лежал Киев. Перед нами была западная Русь. Впереди — Луцк, Брест, Минск, Вильно, Ковно. Польские магнаты, литовские князья, старые обиды, новые союзы, чужие деньги, чужие агенты и люди, которые очень не захотят, чтобы Россия собиралась обратно.

А ещё где-то там, в тени всех этих больших дел, продолжали шевелиться те, кто уже пытался убрать меня.

— Я понимаю, — сказал я тихо.

Анна сжала мою ладонь.

— Нет, Дан. Ты всё понимаешь слишком быстро. А потом идёшь и делаешь. Я просто хочу, чтобы ты иногда помнил: не всё обязано быть только на тебе.

Я посмотрел вниз, туда, где по улице двигались гвардейцы, казаки, обозы, люди из моей ближней команды, киевские чиновники, священники, купцы и просто любопытные горожане.

— На мне не всё, Ань.

— Вот и хорошо.

— На мне только самое неприятное.

— Ну да. Например, слушать меня.

— Это самое опасное испытание моей жизни.

Она ткнула меня локтем в бок.

— Не жалуйся. Тебе нравится.

— Всё, что связано с тобой, мне нравится.

Анна посмотрела на меня строго. Потом покраснела. Потом оглянулась — не слышит ли кто.

Поздно.

Сзади негромко кашлянул Родька.

— Государь, простите, что мешаю важным государственным делам, но новгородцы пришли.

— Видишь? — сказал я Анне. — Государство требует жертв.

— Иди уже, жертва.

_________________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года

Родька стоял чуть поодаль вместе с Мироном, Тихоном, Степаном и Яковом. Рядом были Фрося, Груня и Дарка. За эти месяцы моя первая, настоящая, не по крови, а по выбору семья изменилась.

Нет, они не стали придворными. И слава Богу.

Родька всё так же смотрел на людей с прищуром, будто каждый второй заранее что-то украл, а каждый первый ещё только собирался. Мирон оставался огромным, спокойным и надёжным, как крепостная стена. Тихон умудрялся появляться там, где его секунду назад не было. Степан вечно носил при себе какую-то железку, верёвку, инструмент или замок, который он разбирал просто потому, что мог. Яков по-прежнему не доверял никому — включая меня, хотя теперь делал это с уважением.

Девчонки тоже не отставали.

Фрося стала увереннее и уже умела говорить с чиновниками таким тоном, что они начинали вспоминать собственные обязанности. Груня смотрела на Киев так, словно оценивала, в каком доме лучше держать оборону. Дарка исчезала в городе на час, а возвращалась с таким количеством слухов, будто лично сидела под каждым столом на Подоле.

Родька посмотрел через моё плечо на город.

— Большой, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Есть немного.

— И богатый.

— Тоже верно.

— И слишком уж уверен, что был раньше главнее всех.

Я усмехнулся.

— А ты, значит, не уверен?

Родька пожал плечами.

— Новгород тоже был.

Вот оно.

Вечная ревность. Киев, Москва, Новгород. Старые города Руси, каждый со своей правдой, своей памятью и своим правом считать остальных слегка выскочками.

Я облокотился на перила.

— Родька, у каждого города есть своё время. И своё место.

— У Новгорода, выходит, время прошло?

— Нет. Просто у него оно ещё не наступило по-настоящему.

Он повернул голову.

— Это как?

— Киев был сердцем Руси, когда Русь собиралась вокруг Днепра. Москва стала сердцем, когда нужно было выжить, удержаться, выстоять и собрать землю заново. Петербург стал окном и кулаком — чтобы выйти к морю и заставить Европу считаться с нами.

— А Новгород?

Я посмотрел на север, которого отсюда, конечно, не было видно.

— Новгород будет дорогой. Торговлей. Флотом. Местом, где Русь научится не только отбиваться от мира, но и продавать ему своё, покупать нужное, строить корабли, школы, заводы. Не в прошлом его сила, Родька. В будущем.

— Красиво говоришь, — заметил Яков.

— Учусь у сенаторов. Они умеют говорить так, что после разговора хочется проверить карманы.

— А у тебя?

— У меня после разговора хочется идти работать.

— Это хуже, — серьёзно сказал Тихон.

Все засмеялись.

Родька всё ещё смотрел вдаль.

— Ты правда хочешь, чтобы Новгород снова стал большим?

— Я хочу, чтобы он был не большим, Родька. Нужным. Большой город без дела — это просто много домов, грязи и гордых людей. А нужный город держит страну, даже если сам этого не замечает.

Он кивнул не сразу.

Но кивнул.

И я увидел в его глазах то, чего раньше почти не было: не просто личную верность мне или Анне. Веру.

Страшная это штука — чужая вера. Её нельзя получить приказом. И нельзя предать без последствий.

— Ладно, — сказал Родька. — Раз обещал, сделаем.

— Что именно?

— Чтобы Новгород был нужным.

— Вот это разговор.

— Только ты там не забудь, государь: если в Новгороде начнут строить много кораблей, тебе понадобятся люди.

— Конечно понадобятся.

— Ну вот. Мы с ребятами умеем.

— Родька, вы умеете всё.

— Не всё, — честно сказал Мирон. — Петь не умеем.

— Это хорошо, — заметила Анна, подходя к нам. — А