Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Юсупов улыбнулся уголком губ.

Хорошая фраза вышла. Надо запомнить.

— Условия службы сходны с казачьими, — продолжил я. — Три года в строю, три дома, три — охрана и гарнизоны. Жалование, земля, торговые льготы, защита семей. Лучшие получают офицерские чины и титулы.

— А если сейчас пойдём? — спросил молодой татарин, у которого глаза уже горели азартом.

— Сейчас?

— С тобой. На запад.

Я посмотрел на остальных.

— А вы?

Калмыцкий старшина усмехнулся.

— Если будет состязание — сначала состязание. Потом поход.

— Договорились.

На совещании с черкесами и дагестанцами присутствовал Александр Бекович-Черкасский.

Там разговор был ещё осторожнее.

Горцы не любят, когда им объясняют, как правильно жить. И имеют на это множество исторических причин.

Я не объяснял.

— Империя сильна тогда, когда её границы защищают люди, которым есть что защищать, — сказал я. — Не пленные. Не купленные на один сезон наёмники. Союзники. Дома. Народы.

Представитель кабардинских князей долго смотрел на меня.

— А если союзник не захочет быть слугой?

— Тогда он не будет слугой. Но и союзник не может вести отдельную войну, торговать с врагом за спиной Короны или ждать помощи, когда ему удобно, а потом забывать о ней.

— Справедливо.

— Я стараюсь.

Бекович-Черкасский вмешался:

— Горец не боится службы. Горец боится бесчестия.

— Потому и договор будет коронный, — сказал я. — Письменный. Ясный. С правами и обязанностями обеих сторон.

— И состязание будет? — спросил вдруг молодой черкес.

Я усмехнулся.

— Будет.

— Тогда мы согласны обсуждать дальше.

— Вот и хорошо.

К вечеру киевский луг у Днепра превратился в огромный шумный лагерь.

Казаки спорили с калмыками о лошадях. Татары рассматривали наши ружья. Башкиры тихо переговаривались у своих коней. Черкесы держались с достоинством, но поглядывали на площадку для фехтования с явным интересом.

Мои ближние тоже оживились.

— Только не надо опять говорить, что это дружеское соревнование, — предупредил Борис Шереметев. — А потом смотреть так, будто мы лично уронили честь Империи.

— Я никогда так не смотрю, — возразил я.

Анна рядом кашлянула.

— Дан.

— Ладно. Иногда смотрю.

Стрельба началась ровно.

Мишени поставили на разной дистанции. Стреляли из ружей и пистолетов. Ветер шёл от реки, неприятный, боковой.

Казак по имени Остап оказался хорош. Очень хорош.

Первые два выстрела легли почти в центр. Третий — вообще туда, где у мишени уже не осталось честного места.

— Ну? — спросил он, поглядывая на меня.

— Красиво, — признал я. — Но теперь моя очередь.

Первый выстрел я сделал спокойно.

Второй — тоже.

А на третьем ветер чуть изменился.

Я почувствовал это кожей. Почти неуловимо. Поднял ствол на волос выше, взял упреждение и выдохнул.

Выстрел.

Деревянный круг качнулся.

Когда его повернули, оказалось: мой третий выстрел лёг ближе.

Совсем немного.

Остап посмотрел на мишень, потом на меня.

— С трудом, государь.

— А я и не обещал легко.

— Хорошо стреляешь.

— Ты тоже. Поэтому и пришлось стараться.

Фехтование было уже не таким спокойным.

Против меня вышел черкес по имени Аслан. Высокий, гибкий, быстрый. Саблю держал так, словно она была продолжением руки.

Мы поклонились.

Первый обмен ударами — пробный.

Второй — быстрее.

Третий уже заставил меня уйти в сторону, потому что Аслан не играл. Он проверял.

— Красиво, — сказал я сквозь дыхание.

— Ты тоже не плох, государь.

— Спасибо. Обычно меня после этого пытаются ударить сильнее.

Он усмехнулся.

И ударил.

Пришлось работать серьёзно.

Сталь звенела. Вокруг шумели люди, но для меня всё сузилось до его плеч, взгляда, кисти, положения ног. Он был резче. Я — опытнее. Он хотел победить быстро. Я ждал, когда он поверит, что почти сумел.

Ложный уход вправо.

Его сабля пошла за мной.

Шаг.

Поворот.

Клинок под его гардой.

Удар по запястью — не сильный, но точный.

Сабля Аслана упала в траву.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом он поднял оружие, поклонился и сказал:

— Победа твоя.

— Хороший бой.

— Будет ещё.

— Обязательно.

Самым тяжёлым оказался бой без оружия.

Калмык Батор был ниже меня, но шире и плотнее, будто его собирали из канатов, дерева и очень злого камня.

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Не жалей.

— Это ты мне?

Он кивнул.

— Хорошо.

Мы сошлись.

И в первую же секунду я понял: весело не будет.

Он попытался взять корпусом, сбить, подмять. Сила была страшная. Обычный человек уже лежал бы в траве и думал о предках.

Но я не был обычным человеком.

Не потому, что лучше. Просто слишком много раз учился падать, вставать, драться, выживать. В иных телах, иных мирах, на иных дорогах.

Я уступил шаг.

Ещё.

Дал ему поверить, что он давит.

А потом ушёл в сторону, перехватил руку, сбил равновесие и бросил через бедро.

Батор рухнул тяжело, но мгновенно перекатился и снова вскочил.

Второй раз он был осторожнее.

Третий — злее.

Он всё-таки поймал меня. Земля ударила в спину, из груди вышибло воздух.

— Дан! — услышал я голос Анны.

Нормальный, человеческий страх.

На секунду.

Потом Батор навалился сверху, пытаясь зажать руки.

— Не геройствовать, — подумал я. — Поздно, конечно. Но всё равно не геройствовать.

Колено. Поворот. Локоть под его руку. Захват.

Батор дёрнулся.

Я перевёл вес, вывернулся, оказался сбоку и зафиксировал его.

Он бил ладонью по земле.

Я отпустил сразу.

Мы оба тяжело дышали.

Потом он поднялся, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся.

— Хорошо.

— Ты чуть меня не сломал.

— Значит, не сломал.

— Логично. Очень утешительно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял.

Анна подбежала первой.

— Ты в порядке?

— Конечно.

— Дан.

— Спина болит.

— Вот. Уже лучше.

— Почему?

— Потому что ты хотя бы иногда говоришь правду.

К вечеру счёт оказался почти равным.

Где-то побеждали мои. Где-то казаки. Где-то горцы. Где-то татары и калмыки. Борис проиграл джигитовку, но так красиво упал с лошади и так быстро вернулся в седло, что зрители всё равно ревели от восторга. Николай Черкасский выиграл короткий конный бой у запорожца, но потом честно признал, что второй раз может и не повезти. Лев Демидов в борьбе уступил Мирону — и был этим почти доволен, потому что Мирон оказался «очень правильно сложен».

А потом наступил вечер.

Костры горели вдоль Днепра. Люди ели, спорили, смеялись. Казаки уже обменивались с нашими гвардейцами историями, в которых каждый лично победил не меньше полусотни врагов и одну особенно злую лошадь.

И это было важнее всех речей.

Они перестали быть чужими.

Пока — на один вечер.

Но иногда государство начинается именно так: с честного боя, общего хлеба и понимания, что напротив тебя не диковинка, не враг и не подданный второго сорта, а человек, который так же умеет смеяться, злиться, защищать своих и держать слово.

__________________________________________________________________________________________________

19 июня 1762 года

Последнее большое совещание собралось в зале киевского дома рано утром.

Знать. Казаки. Представители татар, башкир, калмыков, ногайцев. Горцы. Военные. Люди разных вер, языков, привычек и одежд.

Я смотрел на них и думал, что вот она — будущая Империя.

Не ровная. Не тихая. Не удобная.

Зато живая.

Секретарь уже собирался открыть заседание, когда дверь распахнулась.

Вошёл курьер.

Грязный