Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Пауза стала плотной.

Орлов поднялся.

— Государь, я всё исправлю. Сейчас же отправлю депешу Ивану. Он проследит, чтобы мальчику ничего не недоставало. Учителя, воспитание, имя, содержание…

— Не только содержание, Григорий.

Он посмотрел на меня.

— Ребёнка надо воспитать верным сыном рода и Отечества. Не тайным стыдом. Не удобной тенью. Пусть знает, кто его отец. Пусть знает, что от него ждут. Может быть, однажды очередной генерал Орлов поднимет знамя на вражеской крепости. Или построит город. Или спасёт полк. Или просто станет честным человеком. Это уже немало.

— Будет так, государь.

Я кивнул.

Потом помолчал и сказал уже жёстче:

— И запомни сам. И передай братьям. Детей не бросают. Ни от дворянок, ни от крепостных, ни от актрис, ни от служанок. Они не игрушки. Согрешил — исправь. Дай имя. Заботься. Воспитай. Не пожалеешь.

Орлов медленно склонил голову.

— Понял.

— Хорошо.

Я откинулся на спинку кресла.

— Теперь о твоих братьях.

Он чуть удивился.

— О братьях?

— Да. Вы все здесь, кроме Ивана. И, если честно, вас слишком много для одной гвардии. Вы начнёте мешать друг другу.

На этот раз он улыбнулся.

— Мы не мешаем, государь. Мы дополняем.

— Вот и отлично. Значит, можно дополнить всю империю.

Я загнул палец.

— Ты — Самара. Передовой край, Волга, крепости, переселение, степь. Работы будет столько, что некогда станет лезть в заговоры и чужие спальни.

Григорий кашлянул.

— Справедливо.

— Фёдора — в армию. Он станет генералом. У него есть для этого голова и храбрость.

— Есть.

— Алексея — во флот. Абордажи, высадки, морская служба. Его темпераменту будет где развернуться.

— Он будет счастлив.

— А четвёртого… у меня есть мысль отправить к Черкасскому и Шешковскому. Разведка. Государственная безопасность. Человек с характером, который умеет замечать лишнее, там нужнее, чем в гвардейской казарме.

Орлов долго молчал.

— Четыре генерала лучше, чем один, — сказал я. — Четыре сильных брата, каждый на своём месте, лучше, чем одна слишком большая фамилия рядом с троном. Подумайте.

— Я поговорю с ними.

— Поговори.

Он уже был у двери, когда я добавил:

— Григорий.

— Государь?

— Скоро будет указ. О детях. Не о тебе одном. О всех. Чтобы ни один дворянин не мог безнаказанно отмахнуться от собственного ребёнка. Пусть не думают, что государство лезет в их дом. Государство просто напоминает: дом начинается с ответственности.

Орлов кивнул.

— Понял, государь.

— Вот и хорошо.

Когда он вышел, Анна, до того сидевшая у окна и молчавшая, сказала:

— Ты был очень строгим.

— Надо было.

— Надо. Но всё равно строгим.

Я вздохнул.

— Ань, дети не должны платить за взрослую трусость.

Она подошла, положила руки мне на плечи.

— Поэтому я тебя и люблю.

— Только поэтому?

— Нет. Ещё потому, что ты иногда умеешь молчать.

— Это редкое качество.

— Да. Береги его. Оно тебе почти не свойственно.

______________________________________________________________________________________________

16 июня 1762 года

Киевская площадь была полна с самого утра.

Люди стояли на мостовых, на ступенях домов, у лавок, на крышах низких построек. Кто-то пришёл в праздничной одежде. Кто-то — прямо с работы, в пыльной рубахе. Купцы, ремесленники, священники, казаки, мещане, солдаты, старики, женщины с детьми на руках.

Гвардия выстроилась за нами ровными рядами. Рядом — моя ближняя команда, молодые дома. Волки и волчицы, как их уже начали называть вполголоса.

И я видел, как смотрит Киев.

Не на мундиры.

На них.

На молодых.

На рыжего Бориса Шереметева, который пытался стоять неподвижно и явно страдал. На спокойного Михаила Долгорукова. На гордого Георгия Багратиони. На Николая Черкасского с его хищным внимательным взглядом. На девушек рядом с Анной — разных, красивых, собранных, не похожих друг на друга.

Люди чувствовали символы лучше любых политиков.

Они увидели не просто двор.

Они увидели дружину.

И древняя память Киева шевельнулась.

Я вышел вперёд.

Шум постепенно стих.

— Люди Киева! Люди Руси!

Голос пошёл над площадью, отразился от стен, смешался с дальним звоном колоколов.

— Много веков назад отсюда начиналась земля, которую наши предки называли Русью. Здесь князья собирали дружины. Здесь крестили народ. Здесь строили храмы, торговали, спорили, любили, воевали, растили детей и хоронили стариков. Здесь не было лёгкой жизни. Но была жизнь большая.

Толпа слушала.

— Потом пришли времена тяжёлые. Русь разорвали междоусобицы. Ослабили жадность и гордыня. Пришли чужие силы. И великий город оказался оторван от тех земель, с которыми был связан кровью, языком, верой и памятью.

Я сделал паузу.

— Россия вернула Киев не для того, чтобы сделать его далёкой окраиной. И не для того, чтобы забыть его историю. Киев не окраина.

По площади прошёл гул.

— Киев — столица Руси. Одна из трёх столиц нашей Империи. Петербург — окно в северные моря и Европу. Москва — сердце старой России. Киев — древняя колыбель Руси, её южная сила, её память и её путь на запад.

Кто-то первым крикнул:

— Слава!

Потом подхватили другие.

Я поднял руку.

— И потому объявляю: отныне учреждается Великое Киевское княжество. Не как частное владение. Не как подарок фамилии. А как коронная земля особой чести и особой ответственности.

Люди замерли.

— Его правителем до особого решения буду я сам. Император Российской империи и Великий князь Киевский.

На этот раз площадь взорвалась.

Крики, шапки в воздухе, звон колоколов. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Казаки гремели саблями о сапоги. Старый священник у края площади опустился на колени, и за ним начали опускаться другие.

Я смотрел на это и чувствовал странное.

Не радость победителя.

Страх.

Потому что теперь я не мог ошибиться просто как молодой человек. Ошибка императора — это не неловкость. Это чьи-то разрушенные дома, пустые поля, вдовы, сироты и могилы.

Анна стояла рядом.

Её пальцы нашли мою руку.

И я выпрямился.

Глава 19. Мы выступаем

17 июня 1762 года

Совещание с местной знатью проходило в большом зале, где пахло воском, старым деревом и дорогими тканями. Тут были малороссийские старшины, русские дворяне, представители городов, духовенство, купцы, люди, которые привыкли считать себя хозяевами местной жизни.

Они были вежливы.

Очень вежливы.

А это всегда значит: приготовься, Дан. Сейчас начнутся сложные слова, за которыми прячутся простые желания — сохранить деньги, землю, власть и возможность ничего не менять.

Я встал.

— Господа. Прежде чем говорить о титулатуре, управлении и доходах, я скажу о более простом деле. О детях.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Попал.

— Любой род начинается не с герба. Не с земельной грамоты. Не с золотой цепи на портрете предка. Род начинается с того, что взрослый человек отвечает за тех, кого привёл в этот мир.

Я видел лица.

Кто-то смотрел в стол. Кто-то хмурился. Кто-то стал вдруг очень внимательно разглядывать узор на собственном рукаве.

— У нас любят вспоминать древних князей, когда речь идёт о правах. Но почему-то редко вспоминают, что Святослав, великий князь, признал сына Владимира. А Владимир затем крестил Русь и изменил её судьбу.

Митрополит Киевский поднялся.

Старый, седой, с ясными тяжёлыми глазами.

— Государь говорит сурово, но праведно,