Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Я встретился взглядом с Волконским.

— Земля, казна, армия и суд принадлежат Короне. Князь управляет в пределах закона. Наместник следит за единством государства. Земский голова говорит от лица городов и земли. Так будет здесь. Так будет везде.

Михаил Никитич принял грамоту обеими руками.

— Государь, — сказал он, — имя Волконских идёт от старой Руси. От князей, воинов и людей, которые не всегда были мудры, но редко были трусами.

— Хорошее начало.

— Я принимаю титул. И клянусь: не искать в нём личной власти. Служить Чернигову, империи и престолу. Хранить землю. Строить, а не только брать. Учить детей, а не только собирать доходы. И помнить, что род без службы — всего лишь фамилия на старой бумаге.

Я почувствовал, как Анна рядом едва заметно улыбнулась.

— Принято, князь, — сказал я. — Пусть ваши дела окажутся сильнее ваших слов.

После церемонии начались разговоры.

Сначала — с местной знатью.

Там всё было привычно: осторожные вопросы о землях, сборах, судах, рекрутских наборах, правах старшины, церковных владениях. Люди пытались понять, где именно заканчиваются старые порядки и начинаются новые.

Я отвечал спокойно.

Не обещал невозможного.

Но и не позволял им прятаться за красивыми словами.

— Государь, — спросил один из помещиков, сухой человек в дорогом кунтуше, — а что будет с теми, кто уже имеет права и землю по старым грамотам?

— Законно полученное останется законно полученным, пока не противоречит законам Короны.

— А если противоречит?

— Будем разбираться.

— А если человек не согласится?

— Тогда он может спорить в суде.

— А если и с судом не согласится?

— Тогда, вероятно, ему придётся очень долго думать о том, почему он считает себя выше закона.

Юсупов, стоявший рядом, кашлянул в кулак.

Потом подошли казацкие старшины.

Их было пятеро. Старший представился Семёном Петровичем Коровченко, полковым товарищем. Лицо обветренное, ладони грубые, голос спокойный.

— Государь, — сказал он, — люди мои хотят знать: ты нас в солдаты записать хочешь или как?

— Нет.

— А что хочешь?

— Чтобы казаки оставались казаками. Но не были игрушкой в руках каждого, кто пообещает им вольность и чужое золото.

Старшина хмыкнул.

— А вольность ты нам оставишь?

— Какую именно?

Он прищурился.

— Хороший вопрос.

— Потому что вольность одному человеку часто означает беду для другого. Если казак хочет выбирать старшину — это разговор. Если хочет жить по своим обычаям — разговор. Если не хочет, чтобы его судили люди, не знающие местной жизни, — тоже разговор. Но если кто-то под словом «вольность» понимает право не платить ничего, не слушать никого, держать личный отряд и воевать, когда ему захочется, — нет. Такой вольности не будет.

— Значит, всё по-новому хочешь устроить?

— Да.

— А если не получится?

Я посмотрел на него.

— Тогда будем исправлять. Но сидеть и ждать, пока всё само станет лучше, я не собираюсь.

Старшина кивнул.

— В Киеве совет будет?

— Будет.

— Большой?

— Большой.

— И нас позовёшь?

— Вас — обязательно.

Он обернулся к своим.

— Слыхали? В Киев поедем.

Один из молодых казаков, стоявший за его спиной, усмехнулся:

— Да не одни, дядько Семён.

— Не одни, — согласился старшина. — С отрядом.

— Это вы мне угрожаете? — спросил я.

Коровченко посмотрел на меня без улыбки.

— Нет, государь. Мы едем не угрожать. Мы едем, чтобы нас услышали.

Я кивнул.

— Тогда берите людей. Но запомните: в Киев вы едете не показывать силу. Вы едете говорить.

— А если говорить не дадут?

— Я дам.

На площади снова стало тихо.

Я медленно обвёл взглядом всех: дворян, купцов, священников, казаков.

— И ещё одно. Это только первый этап. Будут не только княжеские титулы. Позже появятся графы, бароны, старшины, признанные Корондой. Для тех, кто честно служит своей земле, строит дороги, открывает школы, держит слово, защищает людей, развивает дело.

Все задумались.

Вот теперь — по-настоящему.

Потому что каждому человеку приятно думать, что его род может подняться выше.

Но только если для этого надо не льстить, а работать.

— Служба, верная и честная, — сказал я. — Вот единственная лестница, по которой новая империя будет поднимать людей.

________________________________________________________________________________________________

10 июня 1762 года

Мы выехали к Киеву на рассвете.

Чернигов остался за спиной — древний, зелёный, колокольный. Впереди лежала дорога к Днепру, к городу, который был не просто городом.

Киев был сердцем.

И сердце это слишком долго жило отдельно от головы, рук и ног огромной страны.

Лето уже стояло в полную силу. Поля шумели под ветром. Воздух был густой, тёплый, наполненный запахом трав, дыма и речной воды. Войска двигались привычно, уверенно. Люди устали, конечно. Но усталость похода — особенная. Она не ломает, если понимаешь, ради чего идёшь.

Анна ехала рядом.

Сегодня она была молчаливее обычного.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О Киеве.

— Это я понял.

— О том, сколько там будет людей. Сколько надежд. Сколько тех, кто ждёт от тебя невозможного.

— Да. Будет много.

— И сколько тех, кто захочет, чтобы ты ошибся.

— Их тоже хватит.

Она вздохнула.

— Иногда мне хочется увезти тебя обратно на станцию.

— На станцию?

— Да. Закрыть все порталы. Посадить тебя в кресло. Дать тебе книгу. И запретить строить империи хотя бы лет на десять.

— Звучит жестоко.

— Зато безопасно.

Я улыбнулся.

— А ты?

— А я буду рядом.

— Тогда очень заманчиво.

Она посмотрела на меня, потом вдруг тоже улыбнулась.

— Не вздумай. Я знаю твой взгляд. Ты уже думаешь, как совместить станцию, империю, флот, школы, дороги, Крым, Кавказ и ещё что-нибудь невозможное.

— Ну…

— Дан.

— Молчу.

Впереди показался Родион.

Он подъехал быстро, наклонился к седлу.

— Государь.

— Что?

— Разведка донесла. К Киеву идут люди.

— Какие?

— Разные. Казаки. Старшины. Купцы. Дворяне. Кто-то с охраной. Кто-то с отрядами. Слобожане тоже двигаются.

— Много?

Родион помолчал.

— Много.

Я посмотрел вперёд.

Где-то там, за дорогами, полями и лесами, был Киев.

Город, который мог стать началом нового порядка.

Или началом большой беды.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Кажется, нас действительно ждут.

Анна крепче сжала поводья.

Суворов, ехавший неподалёку, услышал и спросил:

— Прикажете ускорить марш?

Я посмотрел на колонну, на людей, на молодое лето над Россией.

— Нет, — ответил я. — Идём своим ходом. Без суеты.

Потом добавил:

— Но всем быть готовыми.

Потому что дорога на запад только начиналась.

Глава 18. Киев. Личный домен

14 июня 1762 года

Киев встретил нас не стенами и не пушками.

Он встретил нас холмами.

Днепр лежал внизу огромной живой дорогой, тяжёлой, синей, с золотыми искрами позднего солнца. Над рекой стоял тёплый июньский воздух, пахло водой, пылью, свежими досками пристаней, травой на склонах и дымом тысяч печей. Белые стены монастырей поднимались над зеленью, купола ловили свет, а старые улицы то скрывались в оврагах, то взбирались вверх, будто город не строили, а выращивали веками — медленно, упрямо, с молитвой и мечом в руках.

Я остановился