Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Города тоже умеют ошибаться, Родька.

— Умеют. Люди вообще часто ошибаются. Только город помнит дольше одного человека.

Я медленно свернул карту.

— Красиво сказал.

— Не я. Старик один у нас говорил. Рыбак. Бородатый, как леший. Всю жизнь на Волхове прожил. Он ещё говорил: «Не бойся города, государь. Бойся тех, кто хочет, чтобы город боялся тебя».

— Умный был рыбак.

— Утонул.

— Родька…

— В шторм. По делу. Не от политики.

Я не удержался и фыркнул.

Он тоже чуть усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Пообещай, что приедешь.

— Обещаю.

— И во Псков тоже.

— И во Псков.

— И в Смоленск.

— Это если получится, но позже - обязательно. Ты решил мне весь западный край распланировать?

— А кто тебе ещё скажет? Эти твои князья? Они тебе будут кланяться, говорить правильные слова и ждать, куда ветер повернёт. А города… города не кланяются. Они смотрят.

Я встал, подошёл к нему и протянул руку.

Родион посмотрел на неё с лёгким недоумением, потом крепко пожал.

— После похода, — сказал я. — Новгород, Псков, возможно Смоленск. Познакомлюсь с людьми. Не через бумаги. Сам.

Родион кивнул.

— Поверь просто. Новгород станет твоей опорой.

— Моей?

— Твоей. И детей твоих. Если не обманешь.

Анна, стоявшая чуть в стороне, тихо сказала:

— А он не обманет.

Я посмотрел на неё.

— Ты так уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я за тобой прослежу.

— Вот она, настоящая императрица.

— Поздно понял.

____________________________________________________________________________________________________

3 мая 1762 года

Днём остановились на привал у небольшой речки.

Место оказалось хорошее: вода чистая, берег сухой, рядом берёзовая роща, а чуть дальше — широкое поле. Новгородцы мгновенно взяли периметр под контроль, словно родились не в городе, а в каком-нибудь степном дозоре.

Вдали виднелись люди Бек-Черкасского. Сам Александр Александрович ехал с нами и почти не показывался: то исчезал у авангарда, то разговаривал с офицерами, то возвращался с лицом человека, который уже узнал что-то неприятное, но пока не решил, кому именно от этого станет хуже.

Шешковский держался ещё тише.

Я не всегда видел его в лагере, но почти всегда знал, что он где-то есть.

Юсупов-старший тоже был неподалёку, однако у него неожиданно нашлись знакомые среди брянских помещиков и купцов, и он уже второй час вёл с ними беседу под навесом. Судя по лицам собеседников, разговор шёл не о погоде.

А наша молодёжь расположилась на траве.

Борис Шереметев пытался доказать Ефрему, что его конь быстрее любого донского жеребца.

Ефрем лениво смотрел на него, жуя травинку.

— Борис, твой конь быстрый, спору нет.

— Вот!

— Только он это знает. А ты — нет.

Мария Шереметева засмеялась так звонко, что на неё обернулась даже Анна Демидова, раскладывавшая на полотнище какие-то припасы.

— Ты мне завидуешь, — заявил Борис.

— Конечно, — согласился Ефрем. — Всю жизнь мечтал иметь коня, который любит смотреться в лужу.

— Он не любит смотреться в лужу!

— Тогда почему он всякий раз останавливается?

— Потому что умный. Проверяет воду.

— А ты проверяешь, нет ли там твоего отражения.

— Господа, — вмешался Николай Юсупов, — я готов признать обоих животных выдающимися, если это позволит нам наконец поесть.

— Нужны дрова и мясо, — сказал я.

Анна подняла на меня глаза и загадочно улыбнулась.

Она уже поняла.

— Желательно баранина, — добавил я.

Николай Бек-Черкасский вскочил мгновенно.

— Будет.

— Николай, я не приказывал…

— Государь, вы сказали «баранина». Это уже почти приказ.

— А дрова?

— Дрова тоже будут.

Через четверть часа в лагере действительно появились и дрова, и баранья нога, и несколько красных помидоров, которые кто-то предусмотрительно вёз в запасе.

Молодой Черкасский смотрел на всё это с подозрением.

— Государь, ты решил готовить?

— Решил.

— Сам?

— Руками. Не бойся, мир не рухнет.

— Я не боюсь, — сказал он. — Я пытаюсь понять, почему император Российской империи режет мясо ножом на пне.

— Потому что так удобнее.

— В Петербурге тебе для этого подадут стол.

— А в Петербурге мясо будет хуже. Там его сначала обсудят, потом доложат о нём в Сенате, затем назначат ответственного, а к вечеру окажется, что баранина принадлежит какому-нибудь графу и трогать её нельзя.

Анна прыснула.

— Дан, не пугай людей.

— Я не пугаю. Я объясняю устройство государства.

Я нарезал мясо крупными кусками, добавил лук, соль, чуть уксуса, раздавленные помидоры. Всё это быстро перемешал в глубокой миске.

Лев Демидов, наблюдавший за моими действиями, нахмурился.

— Мариновать надо дольше.

— Надо. Если у тебя есть полдня.

— А если нет?

— Тогда надо знать, что делать.

— И что будет?

— Будет шашлык.

— А что это?

— Сейчас узнаешь.

Над костром поставили несколько длинных железных прутьев. Мясо зашипело почти сразу. Жир закапал на угли, дым стал густым, пахучим, с лёгкой кислой помидорной ноткой.

Первые ароматы поползли по поляне.

Потом по лагерю.

Потом, кажется, дошли до самого Брянска.

Из повозок одна за другой начали появляться девушки. Волчицы, как их уже тихо называли солдаты, ехали не в закрытых каретах и не прятались за занавесками. Они объезжали роты, разговаривали с ранеными, проверяли, есть ли у людей чистая вода, сухие бинты, тёплые плащи.

Гвардейцы сначала смотрели на это с недоверием.

Потом привыкли.

Теперь среди солдат ходил шёпот: если сама императрица спросила тебя, как рана, врать нельзя. Она всё равно поймёт.

Анна подошла к костру, посмотрела на мясо.

— Пахнет так, будто ты опять что-то принёс со своей станции.

— Нэйро, между прочим, научила.

— Нэйро научила тебя резать барана?

— Нэйро сказала, что при тепловой обработке белка…

— Всё, — перебила Анна. — Не смей. Я хочу есть, а не слушать про белок.

К нам подошла Мария Шереметева, за ней — Алина Ефремова и Лидия Кумани.

— Что это? — спросила Мария.

— Мясо, — ответил Борис.

— Борис, я вижу, что мясо. Почему оно пахнет так, что я готова забыть о воспитании?

— Потому что государь опять придумал что-то невозможное, — сказала Анна Демидова.

— Невозможное — это когда невозможно, — заметил я. — А это просто вкусно.

Первый кусок сняли с огня через несколько минут.

Я протянул его Анне.

Она попробовала осторожно, прожевала, замерла.

— Ну?

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты не можешь одновременно быть императором, военным, человеком с непонятным прошлым и ещё готовить лучше моих кухарок.

— Могу.

— Наглый.

— Зато накормленный.

К костру подошли старшие.

Юсупов остановился первым, втянул носом воздух и приподнял бровь.

— Государь, я вижу, государственные дела сегодня приняли весьма… мясной характер.

За ним появился Суворов.

Он посмотрел на шампуры, потом на меня, потом на собравшуюся молодёжь.

— Любопытно, — сказал он. — В походе я видел многое. Солдат, спящих в снегу. Генералов, прячущихся от дождя. Французов, бегущих быстрее собственных коней. Но чтобы государь устраивал пир на привале…

— Не пир, Александр Васильевич. Учебное занятие.

— Чему же учимся?

— Быстрой подготовке продовольствия