Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— В Чернигове будет спокойно? — Спросил он.

Я посмотрел на огонь.

Языки пламени гнулись под ветром, рассыпались искрами и снова поднимались вверх. За кругом света лежала тёмная дорога. По ней уходили дозоры. По ней приходили гонцы.

— Не знаю.

— Честно, — одобрительно сказал Суворов.

— Там будут Волконские. Старые люди, сильный род. Там будут те, кому не понравится наш приезд. Там будут те, кто уже думает, как остановить нас. И, скорее всего, кто-то попробует.

Борис перестал вертеть свой хлеб.

Николай поднял глаза.

Аня посмотрела на меня.

— Только не говори, что ты опять почувствовал.

— Я не чувствую. Я предполагаю.

— Это почти то же самое.

— Нет. Когда я чувствую, обычно становится хуже.

Суворов поднял глаза.

— Значит, охрану удвоим.

— Уже.

Он улыбнулся.

— Тогда утро будет интересным.

— Вы удивительный человек, Александр Васильевич.

— Благодарю, государь. Мне обычно говорят иначе.

Ночью я долго не спал.

Слышал, как за стенами походного дома меняются караулы. Как фыркают лошади. Как кто-то негромко переговаривается у костра. Аня спала рядом, положив руку поверх одеяла, будто даже во сне не до конца отпускала тревогу.

Я смотрел в темноту и думал о Чернигове.

О Киеве.

О людях, которые ехали к нам со всех сторон.

О тех, кто уже готовил речи.

И о тех, кто готовил не речи.

Но сперва были Брянск и Курск, Трубецкие и Долгоруковы

Глава 16 Брянск - Курск

1 мая 1762 года

Май пришёл сразу.

Не по календарю, не по докладу какого-нибудь важного чиновника, а по запаху. Земля наконец прогрелась, на обочинах стояла молодая трава, в низинах белели черёмуховые кусты, а леса вокруг дороги были такими яркими, свежими и зелёными, будто кто-то вчера заново раскрасил весь мир.

Я ехал впереди колонны рядом с Анной и иногда ловил себя на совершенно глупой мысли: вот оно, счастье.

Впереди — дорога.

Справа — жена, рыжая, сердитая на ветер, который опять пытался растрепать ей волосы.

Сзади — армия.

А впереди — Брянск, Курск, Чернигов, Киев. Земли, где когда-то была Русь. Не книжная, не музейная, не нарисованная на карте чужими руками. Живая. Упрямая. Смешанная с болью, войнами, польскими шляхтичами, казацкой вольницей, старой верой, новыми обидами и памятью, которую так просто не выжечь.

До Брянска оставалось около ста пятидесяти вёрст.

Колонна растянулась по дороге далеко, почти до самого горизонта. Конные пехотные роты двигались ровно, без обычной для больших походов ругани и беспорядка. Люди уже привыкли к новому строю: не тащиться сутками в пыли на собственных ногах, теряя силы ещё до боя, а ехать, беречь сапоги, оружие и здоровье.

У каждой роты были свои телеги, запасные кони, обозные, кузнецы, фельдшера. Вдали тяжело покачивались орудийные повозки. Единороги шли под чехлами, но даже так выглядели внушительно.

Армия не должна быть толпой людей с мушкетами.

Армия — это порядок. Еда. Лошади. Колёса. Порох, который не отсырел. Лекари, которые не сбежали. Офицеры, которые понимают, куда идут и зачем.

И ещё — люди, которые верят, что их не бросят.

— Ты опять думаешь так громко, что даже я слышу, — сказала Анна.

Я повернул голову.

Она ехала в тёмно-синем дорожном кафтане, поверх которого был лёгкий плащ. Сабля висела у седла, пистолет — в кобуре. Вид у неё был вполне воинственный, если не считать нескольких рыжих прядей, вырвавшихся из-под шляпы.

— Я молчу, — заметил я.

— Вот именно. Когда ты молчишь с таким лицом, значит, либо придумываешь реформу, либо собираешься кого-нибудь назначить князем.

— Сегодня я никого не назначаю.

— Неправда. Ты уже мысленно назначил.

— Хорошо. Мысленно — да.

Анна усмехнулась.

— И кто следующий?

— Брянск. Трубецкие.

— Достойны?

Я на секунду задумался.

Вопрос был правильный. Не «древний ли род». Не «сколько у них портретов предков». И даже не «умеют ли они красиво кланяться в Петербурге».

Достойны ли.

— Посмотрим, — ответил я. — Титул — это не награда за то, что прадед однажды вовремя оказался рядом с царём. Это работа. Земля. Люди. Дороги. Школы. Полки. Суд. Торговля. И если князь думает, что ему дали город для дохода и красивой подписи… значит, я ошибся.

— Ты слишком часто говоришь «если я ошибся».

— Потому что могу ошибиться.

— Но не любишь.

— Кто же любит?

Анна чуть наклонилась ко мне, понизила голос:

— А ты не боишься?

Я понял сразу, о чём она.

Не о Брянске.

Не о князьях.

О дороге на запад.

О войне, которая уже висела в воздухе, хотя ещё не началась. О людях в польских землях, которые нас ждали, боялись, ненавидели или надеялись использовать. О тех, кто уже пытался убрать меня в Петербурге. И наверняка не оставил эту мысль.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но не за себя.

Анна посмотрела на меня внимательно.

— За нас?

— За всех.

Она ничего не сказала. Только протянула руку и на мгновение коснулась моих пальцев.

Потом впереди раздалась команда, колонна начала сворачивать к опушке, и момент ушёл.

Но тепло её ладони осталось.

_____________________________________________________________________________________

2 мая 1762 года

Утро было тихим.

Лагерь ещё только просыпался: где-то стучали котелками, фыркали кони, ругался обозный, которому ночью опять поставили телегу слишком близко к костру. Над поляной поднимался дым, пахло кашей, мокрой кожей и свежим хлебом.

Я сидел на складном стуле у походного стола и смотрел на карту.

Не потому, что без карты не знал, куда ехать.

Просто карта успокаивает.

На ней всё понятно. Реки — синие. Дороги — тонкие линии. Города — точки. Люди не спорят, лошади не хромают, мосты не проваливаются, а враги не прячутся за чужими улыбками.

Родион подошёл бесшумно, хотя был в сапогах и при сабле.

— Государь.

— Родька.

— Есть дело.

— У тебя всегда есть дело. И обычно оно начинается с того, что кто-то опять решил сделать глупость.

— Нынче нет. Нынче дело хорошее.

Он сел прямо на траву, привычно огляделся. Его новгородцы уже выставили дозоры. Мирон стоял у коновязи, будто просто поправлял ремни, Тихон исчез где-то между обозами, Яков лениво чистил пистолет, но так, чтобы видеть и дорогу, и дальний лес.

Родион кивнул на карту.

— Запад рисуешь?

— Запад сам себя рисует. Я только стараюсь не отстать.

— В Новгород заедешь?

Я поднял глаза.

— В Новгород?

— В Новгород, — упрямо повторил он. — После похода. Не сейчас, ясно. Сейчас у тебя тут и Брянск, и Киев, и поляки, и казаки, которым всё нужно объяснить по три раза. Но потом заедь.

Я усмехнулся.

— Не выгонят? А то у вас, новгородцев, старинная забава была. Не понравился князь — посадили на лодку и отправили искать счастье в другом месте.

Родион не улыбнулся.

— Тебя не выгонят.

Вот теперь я перестал шутить.

Он сказал это тихо, но так, как говорят о вещах, которые давно для себя решили.

— Почему ты так уверен?

Родион пожал плечами.

— Потому что ты не спрашиваешь, как город