Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Сергей Петрович посмотрел на город.

— Будет трудно.

— Конечно.

— Денег потребуется много.

Юсупов за моей спиной тихо сказал:

— Наконец-то разговор пошёл по существу.

Сергей Петрович услышал и чуть усмехнулся.

— И всё же, государь, разрешите спросить прямо. Если край получит больше прав, не начнут ли местные дворяне считать, будто получили право спорить с Короной?

— Начнут, — ответил я.

По площади прошёл лёгкий шорох.

— Люди вообще любят спорить, когда чувствуют себя важными. Это нормально. Ненормально — когда они считают, что могут за спиной у государства договариваться с иностранцами, собирать личные армии и торговать интересами земли.

Я посмотрел на собравшуюся знать.

— Княжество — не маленькое государство внутри большого. Это ответственность внутри общего дома. Кто это поймёт — станет сильнее. Кто не поймёт — останется без титула, без должности и без права жаловаться.

После церемонии ко мне подошёл курский кузнец, широкоплечий, с обожжёнными руками.

— Государь, — сказал он, — а если железа больше дадут, мы и для армии делать можем. Подковы, оси, замки, наконечники.

Лев Демидов мгновенно оказался рядом.

— Какой уголь используете?

Кузнец удивлённо посмотрел на него.

— Древесный.

— Руда местная есть?

— Есть. Не лучшая, но есть.

— Покажешь?

— Покажу.

Через минуту они уже шли куда-то вместе, разговаривая так, будто император, площадь, титулы и сотни людей вокруг не существовали.

Я проводил их взглядом.

— Кажется, Курск только что получил новую кузницу, — сказала Анна.

— Если Лев не сожжёт половину города во время опыта.

— Он не сожжёт.

— Ты уверена?

— Нет. Но он сначала всё рассчитает.

____________________________________________________________________________________-

26 мая 1762 года

На дороге к Чернигову лето окончательно вступило в свои права.

Дни стали длиннее. Ночи — тёплыми. Поля переливались молодой рожью, в воздухе стоял запах травы и воды. Над дорогой тянулись пыльные облака, и иногда казалось, что вся армия движется внутри золотистого тумана.

Мы пересекали земли, где русская речь звучала чуть иначе, где песни были другие, где женщины носили ярче вышитые рубахи, а мужчины смотрели на нас особенно внимательно.

Не враждебно.

Но настороженно.

Слишком долго сюда приходили люди с приказами.

Слишком редко — с вопросом: «Чего вам нужно?»

Однажды вечером я остановился у костра казачьего разъезда. Старшина, черноусый, с прищуренными глазами, долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Государь, а Киев ты под себя берёшь?

— Да.

— И казаков тоже?

— Нет.

Он нахмурился.

— Как это?

— Казаков нельзя «взять под себя», как мешок с зерном. Они люди. Воины. Земледельцы. Торговцы. У них есть свои порядки, свои обиды, свои старшины. Будем говорить.

— Говорить все любят. А потом грамоту прочитаешь — и оказывается, что тебя уже без спросу записали.

— Потому в Киеве будет совет. С представителями войск. С полковниками. Со старшинами. С городами. И решения будут не в темноте приниматься.

Старшина долго молчал.

— А если не договоримся?

— Значит, будем договариваться дольше.

Он вдруг усмехнулся.

— Упрямый ты.

— Есть немного.

— Ладно. Поглядим.

Вот это «поглядим» я слышал всё чаще.

И оно мне нравилось больше, чем любые крики «ура».

«Ура» быстро проходит.

А «поглядим» — это шанс.

______________________________________________________________________________________________

4 июня 1762 года. Чернигов

Чернигов вырос на горизонте четвертого июня.

Сначала показались тёмные линии леса.

Потом холмы.

Потом древние стены, белые храмы, крыши, дым над домами.

Город стоял спокойно, почти неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалось ожидание.

Мы пришли.

Переход длиной почти в месяц остался за спиной.

Люди изменились.

Гвардейцы перестали смотреть на конных союзников как на странную прихоть императора. Казаки привыкли к строю и уже сами ворчали на тех, кто выбивался из порядка. Северяне научились понимать татарские шутки — хотя не всегда признавались, что им смешно. Черкесы перестали спорить с артиллеристами по каждому поводу.

Почти перестали.

Молодые рода уже не просто ехали рядом.

Они становились кругом.

Борис успел увидеть, каково это — отвечать не только за себя. Ефрем стал ещё тише, но люди слушали его без приказа. Георгий научился не бросаться вперёд первым при каждом тревожном крике. Николай Черкасский наконец понял, что терпение иногда требует больше храбрости, чем сабля.

Аня была рядом со мной — усталая, немного бледная после долгой дороги, но упрямо сидевшая в седле.

Я уже дважды предлагал ей отдохнуть в закрытой карете.

Она дважды посмотрела на меня так, что третий раз я не предлагал.

Новгородцы не отставали.

Родька ехал впереди своей малой группы и смотрел на город так, словно уже прикидывал все крыши, ворота, дворы и тёмные переулки.

Волки и волчицы держались рядом.

Суворов был на месте.

Войско входило в Чернигов ровно, без суеты, под знамёнами. Передовые дозоры уже прошли улицы, проверили ворота, площади, подходы к главным зданиям. Офицеры держали людей в руках, но не давили на них лишним криком.

Нам не нужно было показывать страх.

Нам нужно было показывать порядок.

Люди у дороги молчали.

Кто-то держал ребёнка на руках.

Кто-то стоял на крыльце, не снимая шапки.

Кто-то смотрел недоверчиво.

Потом из толпы крикнули:

— Государь приехал!

И словно прорвало плотину.

Зазвонили колокола.

Зашумела толпа.

Кто-то плакал. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто смотрел, не веря, что император действительно здесь — не в портрете, не в далёком Петербурге, не в рассказах чиновников.

В седле.

Среди солдат.

Среди своих.

Я поднял руку.

Город отвечал шумом.

Древний Чернигов просыпался.

_____________________________________________________________________________________________

Чернигов был древнее почти всего, что я видел в этой жизни.

Он стоял над Десной тихо, величаво, словно не пытался никому ничего доказывать. Старые соборы поднимались над зеленью холмов. Белые стены, тёмные купола, тяжёлый звон колоколов. Здесь сама земля помнила князей, дружины, междоусобицы, татарский огонь, литовских правителей, польских воевод, казацкие походы.

Город был не просто старым.

Он был упрямо живым.

На площади собрались местные дворяне, духовенство, купцы, ремесленники. Отдельно стояли казаки: не в строю, но плечом к плечу, с оружием, с тем особым выражением лиц, когда человек ещё не решил, друг ты ему или будущая проблема.

Перед ними — князь Михаил Никитич Волконский.

Высокий, сухой, темноволосый, с седой прядью у виска. Потомок древнего рода, который вёл себя спокойно, но в его взгляде не было покорности. И это мне понравилось.

Покорные люди редко бывают полезны.

Они либо боятся, либо ждут момента, чтобы ударить в спину.

Я поднялся на помост.

— Черниговцы!

Колокольный звон постепенно стих.

— Этот город старше многих корон. Он видел времена силы и времена унижения. Его пытались сделать окраиной, заставить забыть собственное имя, собственную память, собственную землю.

Я посмотрел на соборы, на людей, на казаков.

— Не получится.

По площади прошёл гул.

— Отныне Черниговская земля вновь учреждается как Черниговское княжество в составе Российской империи.

Теперь гул стал громче.

— Княжескому роду Волконских предоставляется право именоваться Волконскими-Черниговскими. Князь Михаил Никитич Волконский назначается первым князем-управляющим Черниговской земли.

Волконский вышел вперёд.

— Но, — продолжил я, — пусть никто не ошибётся. Это не подарок для одного дома. Это аванс всему роду. Титул живёт, пока живут служба, верность и развитие земли. Пока князь помнит, что он не