Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Государыня, — поклонилась Фрося, — мы не поём.

— И правильно. Берегите армию.

Молодые подтянулись почти сразу, словно ждали, когда можно будет перестать соблюдать приличия.

Хотя нет. Они соблюдали. Просто каждый по-своему.

Борис Шереметев вылетел первым, рыжий, быстрый, довольный жизнью и лошадью, на которой только что промчался по киевскому подъёму так, что сопровождавший его офицер побледнел.

— Государь! Киев — это прекрасно! Но улицы здесь… — он махнул рукой. — Будто их специально строили, чтобы кавалерия страдала.

— Борис, — сухо заметил Михаил Долгоруков, — город существовал почти тысячу лет до твоего желания устроить в нём скачки.

— Вот именно! За тысячу лет могли бы и поправить.

— Тебя бы сюда князем-управляющим, — сказал я. — Через неделю город был бы идеален для атаки, но без единого целого окна.

— Зато быстро, — не смутился Борис.

Евдокия смотрела на город внимательнее всех. Не на купола, не на реку — на людей.

— Здесь очень много тех, кто ждёт, — сказала она. — И очень много тех, кто боится того, чего ждёт.

— Объясни, — попросила Анна.

— Купцы рады новым дорогам и защите. Духовенство надеется, что Киев снова станет центром, а не далёкой окраиной. Старшина хочет сохранить своё влияние. Горожане хотят, чтобы не брали лишнего и не приходили с обысками. А часть знати боится, что государь приехал не возвращать Киев, а переделывать его.

— Переделывать придётся, — сказала Анна.

— Да, — согласилась Евдокия. — Но им важно понять: не ломать.

Николай Юсупов чуть улыбнулся.

— Киев удивительно красив в своей сложности. Здесь византийская память, польская привычка к вольности, русская государственная сила, казацкая гордость, еврейские торговые ряды, греческие купцы, армянские мастерские… Если попытаться заставить всех говорить одним голосом, получится не хор, а драка.

— Николай, — сказал я, — вот за что я тебя люблю: ты можешь назвать драку хором и всё равно быть правым.

— Я стараюсь служить искусству точных выражений.

Лев Демидов успел обойти пристань, несколько мастерских и часть городских складов.

— Днепр хороший, — сказал он. — Вода, перевозка, лес рядом. Здесь можно строить суда. Не морские пока, речные. Баржи. Транспорт. Верфи. И кирпича надо больше. Камня тоже.

— Ты городом уже командуешь? — спросила Анна.

— Нет, государыня. Считаю.

— Это опаснее.

Алина Ефремова нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

— А мне здесь тесно.

— В Киеве? — удивилась Мария Шереметева.

— Не в городе. Вокруг. Земля хорошая, река большая, дороги надо делать, степь рядом. Тут коннице есть где жить и служить. А ещё раненых много будет, если начнётся война.

Она сказала это просто, без красоты.

Мария сразу посерьёзнела.

— Лазарет надо расширять. Я уже говорила с местными лекарями. У них мало перевязочного полотна, мало лекарств, почти нет порядка в учёте.

— Будет, — сказала Анна.

И я увидел, как девчонки переглянулись.

Вот так, без громких слов, рождалась их собственная сеть. Не фрейлины. Не украшения двора. Люди, которые будут считать бинты, вести школы, устраивать госпитали, разбираться с сиротами, запасами, вдовами и семьями солдат.

Самая тихая революция. И, может быть, самая важная.

— А мне нравится, — сказала Лидия Кумани. — Здесь люди смотрят прямо. В Керчи сначала оценят, кто ты, чей ты, с чем пришёл. А тут будто спрашивают: «Что ты сделаешь?»

— И что ты им ответишь? — спросил Дмитрий.

Лидия повернулась к нему.

— Что мы не зря приехали.

Георгий Багратиони стоял рядом, высокий, темноволосый, серьёзный. Киев он рассматривал так, как наследник престола рассматривает другой древний престол.

— Город может быть велик и без свободы, — сказал он неожиданно. — Но долго это не держится.

Я посмотрел на него.

— Согласен.

— И город может быть свободен без силы, — продолжил Георгий. — Но тогда его берут те, у кого сила есть.

— Тоже согласен.

Он коротко кивнул.

— Значит, мы понимаем друг друга.

— Уже неплохо для начала.

В стороне Малик Бакиханов негромко говорил с Лейлой. Петер Крайцер изучал киевские укрепления с выражением человека, которому очень хочется немедленно найти бумагу, линейку и исправить половину увиденного. Сергей Ким молчал, но смотрел на Днепр так, как моряк смотрит на незнакомую воду: спокойно, внимательно, уважительно.

Иван Иванов-младший произнёс:

— Река серьёзная.

— Это весь твой доклад? — спросил Ян Шнайдер.

— Пока да.

— А если я скажу, что на этой реке можно заработать огромные деньги?

— Тогда ты перестанешь говорить и начнёшь грузить товары правильно.

— Суровый ты человек, Иван.

— Зато груз не тонет.

Я улыбнулся.

Мои волки. Мои волчицы. Не двор. Не свита.

Будущее, которое пока ещё не знало, сколько крови, труда, ошибок и потерь ему предстоит.

____________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года, вечер

Я смотрел на календарь и невольно усмехнулся.

Дата была слишком известной.

В другой истории у Екатерины и Григория Орлова уже родился сын. Алексей.

Ребёнок, которому потом дадут фамилию Бобринский. Тайна двора. Неудобная память. Неловкое свидетельство того, что великие люди иногда умудряются быть маленькими там, где это особенно нельзя.

Я вызвал Григория.

Он вошёл быстро, почти сразу. В форме, собранный, высокий, красивый той опасной мужской красотой, которой люди часто прощают слишком многое. За последние месяцы Орлов сильно изменился. Или, правильнее сказать, начал меняться.

Он больше не был просто человеком, привыкшим брать силой то, что хотел. Императорская служба умеет быстро объяснять, что сила без ответственности — это просто беда с хорошей выправкой.

— Государь.

— Григорий Григорьевич, садись.

Он насторожился. Когда я обращался по имени-отчеству, это редко означало весёлый разговор.

— Слушаю.

— У тебя родился сын.

Он замер.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Государь…

— Не спрашивай, откуда я знаю. У меня иногда бывают хорошие источники.

Орлов медленно выдохнул.

— Ребёнок у надёжных людей. Император всё знает. Я не думал скрывать от вас.

— От меня — не думал. От себя?

Он поднял взгляд.

Я не повышал голоса. И это было хуже.

— Григорий. Я не осуждаю тебя за то, что случилось между тобой и Екатериной. Люди не железные, даже если иногда очень хотят казаться именно такими. Но ребёнок — не ошибка, которую можно спрятать под ковёр. И не разменная монета в чужих интригах.

Он молчал.

— Ты понимаешь, почему я говорю с тобой сейчас?

— Понимаю, государь.

— Нет. Пока только догадываешься. Тогда я скажу прямо. Человек, который легко бросает сына, однажды может бросить и страну. Не обязательно из злобы. Из привычки. Из удобства. Из того самого «потом разберусь», которое обычно заканчивается плохо.

Григорий сжал пальцы на колене.

— Я не брошу его.

— Хорошо. Потому что тебе предстоит управлять Самарским краем. Земля, крепости, Волга, переселенцы, степь, торговля, гарнизоны. Там будут десятки тысяч людей, которые окажутся в твоей ответственности. И если ты не умеешь отвечать за одного ребёнка, как тебе поручать