Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Борис Шереметев рассказывал Ефрему Ефремову, как его конь сегодня чуть не укусил польского шляхтича за плащ.

— Не чуть не укусил, а справедливо наказал, — возразил Ефрем. — У шляхтича лицо было такое, будто он сам себя в зеркале испугался.

— Он просто увидел тебя.

— Вот это уже клевета.

Георгий Багратиони смеялся громко, открыто, запрокинув голову. Малик Бакиханов улыбался сдержанно, но в глазах у него плясали искры. Дмитрий Кумани рассказывал что-то о лодках на местной реке, а Сергей Ким слушал молча и время от времени уточнял короткими вопросами.

Родька устроился не за основным столом, а на ступенях веранды. Ему принесли отдельную тарелку, но он всё равно держался так, будто случайно оказался среди господ и сейчас уйдёт, если кто-то косо посмотрит.

Я взял свою кружку и пересел к нему.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Чего?

— Ничего. Сидишь один.

— Не один. Вон мои.

Он кивнул на Фросю, Груню, Дарку, Мирона и остальных.

— Твои, — согласился я. — Но всё-таки один.

— Привычка.

Я помолчал.

— Как город?

Родька пожал плечами.

— Нормальный. Богатый. Грязный. Люди злые.

— Хорошее описание.

— А что? Правда. Богатые дома есть. Лавки хорошие. Монастырей больше, чем харчевен. А во дворах бедно. Вон, пока вы с площади ехали, Дарка уже узнала, что у местных подёнщиков хлеба на три дня, если работа есть. А если нет — хоть в реку.

Дарка, услышав своё имя, обернулась.

— Не в реку, Родька. У них родня по деревням есть.

— Пока есть, — буркнул он.

Я кивнул.

Вот она, настоящая карта страны. Не та, на которой линии и города. Та, где хлеб, работа, долги, дети и страх перед зимой.

— Завтра Шешковский начнёт разбираться с городским советом, — сказал я. — А потом Юсупов поговорит с купцами. Будут склады, дороги, рынок, охрана торговых путей. Не завтра всё изменится. Но начнём.

— Начнём, — повторил Родька. — Главное, чтоб потом не забыли.

Я посмотрел на него.

— Не забудем.

Он усмехнулся.

— Все так говорят.

— Я не все.

Он ничего не ответил.

Но кивнул.

Это было почти как присяга. По меркам Родьки — очень много.

Позже, когда ужин подошёл к концу и над садом начали вспыхивать первые звёзды, Аня подошла ко мне со спины, обняла за плечи и тихо спросила:

— Устал?

— Немного.

— Врёшь.

— Сильно.

Она положила подбородок мне на макушку.

— Дан.

— Что?

— Ты сегодня правильно сделал.

Я накрыл её ладонь своей.

— Надеюсь.

— Нет. Правильно. Просто теперь придётся всё выполнить.

— Вот этого я и боюсь.

— Не бойся. Мы рядом.

Я повернул голову и поцеловал её пальцы.

— Вот поэтому и не боюсь.

Глава 20. 2 Магнаты

Кароль Станислав Радзивилл прибыл утром.

Его появление нельзя было не заметить.

Сначала к дому подъехала свита — всадники в дорогих кафтанах, слуги, карета, два возка с сундуками, хотя он собирался провести у нас всего несколько часов. Привычка богатого дома приходить как праздник выдавалась даже в том, как замедляли лошадей у ворот: не спеша, но так, чтобы каждый заметил — приезд не случайный и не вынужденный.

Потом появился сам князь.

Высокий, плотный, ухоженный, в богатом малиновом жупане, с меховой отделкой, несмотря на июльское тепло. Усы, кольца, дорогая сабля, взгляд весёлый и цепкий одновременно — тот взгляд, который будто смеётся над собеседником, но никогда не забывает посчитать выгоду.

Пане Коханку.

Человек-легенда. Человек-скандал. Человек, который мог быть и смешным, и опасным, и щедрым, и безрассудным — иногда всё в один день.

Его знали по слухам, и слухи почти всегда были преувеличением. Почти. Потому что когда он вошёл в приёмную залу, стало ясно: преувеличивают не всё. Он умел быть именно таким — если обстоятельства того требуют.

Он вошёл, оглядел меня, Аню, Юсупова, Суворова, Шешковского и остановился.

Поклонился.

Достаточно низко, чтобы показать уважение.

Недостаточно низко, чтобы потерять достоинство.

Я это оценил. В наше время многие путали поклон с унижением — а княжеские дома всегда умели держать осанку даже в беде.

—Ваше императорское величество, — произнёс он. Голос был бархатный и в то же время насмешливый, как будто он заранее знал, что в ответе будет хоть одна фраза, которую можно потом пересказать в кругу знакомых. — Много о вас говорят.

—Полагаю, не всё хорошее.

—Хорошее редко бывает интересным.

—Тогда, князь, у нас есть шанс договориться. Я тоже не люблю скучных людей.

Он усмехнулся — коротко, без театра, и всё равно в этой усмешке было признание: понял тон, понял игру, не пытается прикидываться тем, кем не является.

—Мне говорили, государь молод. Но не говорили, что вы настолько прямо говорите.

—Мне говорили, что вы человек, который любит правду. Особенно если она выгодна ему.

—Клевещут, — немедленно ответил Радзивилл. — Я люблю правду во всех её проявлениях. Но выгода действительно делает её приятнее.

Аня тихо кашлянула, скрывая смех. Она не позволяла себе открытой улыбки, но в этой едва заметной реакции было почти больше власти, чем в любом слове: Радзивилл услышал, что в комнате есть не только государь, но и ещё один разум, способный принимать правила на лету.

Мы сели за стол.

Перед Радзивиллом лежал проект коронного договора. Не окончательный — такие бумаги нельзя завершать заранее, пока не услышишь вторую сторону. Но основа была ясна, и он это понимал. Он не стал трогать перо сразу, как делают люди, которым всё равно — он сначала смотрел. Смотрел долго, как будто измерял не строки, а последствия.

Луцкое княжество восстанавливается. Радзивиллы получают наследственный коронный титул князей Луцких, подтверждённый императором.

Сохраняются законные доходы рода, имения, местное уважение и участие в управлении.

Но земля не становится их личным маленьким государством. Казна — общая. Армия — общая. Внешняя политика — только Короны. Крепости — под русским гарнизоном. Наместник императора получает право контроля. Местные города и земства участвуют в совете.

Взамен — рынок России. Военные заказы. Дороги. Защита торговли. Возможность отправлять наследников в Петербург, в будущие военные и государственные школы. Места в Сенате, армии, дипломатии — по способностям и службе.

Радзивилл слушал внимательно. Очень внимательно.

Сложно было сказать, как много он уже понял заранее и как много узнаёт сейчас. Его лицо не выражало ни восторга, ни возмущения — только рабочую сосредоточенность человека, который привык торговаться так, будто торговля решает судьбу рода, а род — судьбу страны. Он был не тем весёлым безумцем из анекдотов, которого многие привыкли видеть. Передо мной сидел глава огромного дома, человек, понимающий цену поражения и цену возможности.

Потом он всё же позволил себе вопрос. Не резкий — но такой, от которого собеседник понимает: дальше разговор пойдёт не о том, что приятно, а о том, что важно.

—То есть я буду