Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Нормальный день.

Я шагнул вперёд.

— Господа.

Зал затих.

— Перед нами древние земли. Хорошие земли. Хорошие города. Хорошие люди. Русские люди, литовские люди, польские люди, люди разных вер и обычаев. И слишком много дурости, накопленной за долгие годы.

Кто-то нахмурился.

Я продолжил:

— Дурости, когда сосед становился врагом потому, что молился иначе. Когда город разоряли ради чужих дворцовых игр. Когда шляхтич считал себя свободным только потому, что рядом был человек несвободный. Когда богатые дома спорили, кому принадлежит дорога, а дорога тем временем разваливалась.

В зале стало холоднее.

— Пора наводить порядок.

Я сделал знак Юсупову.

Тот развернул документ.

— От имени Российской Короны объявляется восстановление и учреждение коронных княжеств: Луцкого, Львовского, Станиславского и Каменецкого.

Шёпот прошёл по залу.

— Правящими наследственными домами, по коронному договору, утверждаются: Радзивиллы — в Луцке. Чарторыйские — во Львове. Потоцкие — в Станиславе. Любомирские — в Каменце.

Теперь шёпот стал громче.

Кто-то смотрел на представителей этих домов с завистью. Кто-то — с облегчением. Кто-то — с плохо скрываемой ненавистью.

И это было ожидаемо.

Никто не любит, когда важное решение приняли без него.

Но я не собирался оставлять им один повод для злости.

— Империя подтверждает их статус, право на управление в пределах коронного договора, на участие в местных законах, на сохранение традиций и веры. Но каждый князь будет служить не только своему дому. Он будет служить земле, людям и Короне.

Я говорил спокойно.

Без угроз.

Угрозы хороши, когда надо напугать. А мне надо было, чтобы они поняли.

— В каждом княжестве будет три опоры власти. Наследный князь — как хранитель традиции, развития, чести дома и земли. Наместник Короны — как защита общего закона, армии, казны и единства государства. И выборный голос городов и земель — чтобы никто не забыл, что люди здесь не скот и не монеты в сундуке.

Кто-то из шляхты резко выдохнул.

Я посмотрел в ту сторону.

— Да. Люди будут говорить. Не всегда так громко, как на площади. Но говорить будут.

И я продолжил:

— Я уже сейчас готов представить Вам достойных наместников, первых людей нашей общей уже империи - Граф Никита Петрович Панин, для Луцкого княжества; князь Петр Михайлович Голицин, для Львовского княжества; граф Иван Сидорович Гендриков, для Станиславского княжества и граф Петр Иванович Панин, для Подольского княжества. Я уверен, Вы сработаетесь.

Пауза повисла в воздухе, шляхта немного зависла, а князья улыбались и наши, и их - это понятные им игры.

И я вновь взял слово:

— Еще одно, господа. Помните, империя рядом, она уже среди Вас, она защитит и в скором времени, во всех столицах княжеств расположатся наши доблесные гарнизоны, чтобы Вам на местах жилось спокойнее. я уверен, вы найдете общий язык - там будут офицеры, дворяне, русские люди и наша доблестная кавалеррия. Ну, а позже вместо них придут казаки которые теперь станут нести службу...

И странно, но шляхта взглянула заинтересовано - казаков тут знают, и чтобы то ни было уважают...

И тут Аня улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

— И это ещё не всё, — продолжил я. — В будущем в княжествах появятся более мелкие области титульного управления. Те, кто окажутся достойны, получат землю в управление и имперские титулы. Графов. Баронов. Старших служилых людей.

Теперь в зале стало по-настоящему тихо.

Вот тут они начали считать.

Не в деньгах.

В родах.

В детях.

В племянниках.

В старых соперниках, которых можно отправить служить подальше от дома.

В способных младших сыновьях.

В зятьях.

В людях, которые могут стать опорой — или угрозой.

— Это гордое звание, — сказал я. — Как ваши старшие дружинники, воеводы, хранители городов и дорог. Но титул будет означать не право сидеть в кресле и требовать поклонов. Титул будет означать службу и верность. Развитие своей земли. Школы. Дороги. Госпитали. Мастерские. Резерв для армии. Порядок в судах.

Я обвёл зал взглядом.

— Это касается и князей. Имперский князь — не просто красивое имя.

Я сделал паузу.

— Наследников ждём в Петербурге. Обучим. Научим. Дадим им товарищей со всех концов державы. Кавказцев, русских, татар, немцев, казаков, сибиряков, купцов, дворян. Чтобы они знали не только свой угол, а всю страну. И чтобы потом вы могли ими гордиться.

Я видел, как меняются лица.

Они наконец почувствовали масштаб.

Не Луцк.

Не Львов.

Не Варшава.

Империя.

От Архангельска до Охотска. От Балтики до степей. От Урала до Кавказа. Города, реки, моря, дороги, армии, рынки, народы.

И они могли стать частью этого.

Не просто подданными.

Участниками.

Это было сильнее угроз.

После собрания никто не аплодировал.

В восемнадцатом веке вообще не слишком принято аплодировать императорам по каждому поводу. Люди раскланивались, переговаривались, уходили группами, стараясь не показать, насколько сильно их зацепило сказанное.

Но я видел достаточно.

Они уже не думали, как остановить нас.

Они думали, как встроиться.

Вечером мы наконец остались почти одни.

Почти — потому что в нашем доме понятие «одни» давно стало условным. Всегда кто-то дежурил у ворот. Кто-то ходил по саду. Кто-то сидел в соседней комнате. Кто-то докладывал, спорил, приносил бумаги, еду, новости, карты, письма.

Но за ужином на этот раз были только свои.

Я, Аня, Родька с Фросей и их артель, молодые из ближнего круга, Суворов, Юсупов, Шешковский, Бек-Черкасский.

Без местных магнатов.

Без поклонов.

Без официальных речей.

Суворов ел быстро и сосредоточенно, словно участвовал в соревновании с собственной тарелкой.

— Александр Васильевич, — сказала Аня, — вы хотя бы дышите между ложками?

— Дышу, государыня. Но недолго. Время дорого.

— Вы и суп, наверное, штурмом берёте.

— Суп надо брать внезапно, пока не остыл.

Борис Шереметев расхохотался.

Ефрем хлопнул ладонью по столу.

— Вот это правильная наука!

— Ты молчи, — сказала ему Алина, сидевшая рядом с Марией Шереметевой. — Ты вчера так хлеб резал, будто саблей рубил.

— А что, плохо отрезал?

— Ты тарелку пополам чуть не разрубил.

— Зато ровно.

— Ровно? — вмешался Ян Шнайдер. — Это, по-твоему, ровно? Я видел твою линию. Она шла как курс корабля Дмитрия Кумани после третьего стакана вина.

— Неправда, — возмутился Дмитрий. — После третьего я как раз отлично управляю кораблём.

— А после четвёртого?

— После четвёртого кораблём управляет море. Но я с ним в хороших отношениях.

За столом снова засмеялись.

Аня сидела рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, что она устала. Сильно. Но держалась.

Она всегда держалась.

Иногда я боялся, что слишком часто прошу у неё этой силы.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

— О том, что мы сегодня построили четыре княжества.

— Пока только на бумаге.

— Бумага иногда сильнее стен.

— Если за ней стоят люди.

Я посмотрел на Родьку.

Он ел молча, но слушал всё.

На Михаила Долгорукова, который уже обсуждал с Юсуповым порядок будущих местных советов.

На Льва Демидова и Анну Демидову, спорящих, где в Луцке лучше поставить мастерские и склады.

На Марию Шереметеву, которая расспрашивала Фросю о местных