Удивительные истории об искусственном интеллекте - Александр Александрович Прокопович

– Это такая методология, – терпеливо пояснил Кирилл, – основанная на живом контакте. Эксперимент, если хотите.

– Не хочу, – покрутила красноколпачной головой консьержка. – Я лично натерпелась за свою жизнь всяких вот этих вот… испытаний. Да и какой же это эксперимент, если раньше всегда так учили, и я, кстати, еще успела застать это золотое время.

– Ну, пусть будет эксперимент по возрождению, – отчитался Кирилл и слегка поклонился, только бы его уже отпустили.

– Все же странный вы человек, Кирилл Вадимович. Олдскульщик какой-то, прости господи. – И Эсфирь Львовна мелко перекрестилась, тихонько звякнув серебряным бубенчиком на колпаке.

«Внимание! Потенциальная опасность перегрева!» – завибрировал браслет, и Кирилл, немедленно этим воспользовавшись, выскользнул на улицу.

Он вышел из подъезда и вдохнул морозный воздух, отчего дыхание перехватило и пришлось поскорее натянуть шарф почти до самых глаз. Браслет молчал. Кирилл постоял немного рядом с занесенной снегом песочницей, из которой торчала шляпа огромного пластикового мухомора, и даже постучал по нему рукой в пуховой варежке, отчего с гриба скатился пласт снега.

Кирилл медленным шагом, стараясь не загребать в угги навалившие за какие-то пару часов сугробы, прошелся по двору и прямо на выходе из арки практически столкнулся с заворачивающим ему навстречу микробусом: такие, размером со среднюю собаку, вечно ползали по дворам, развозя напитки в маленьких бутылочках, гранулированное мороженное, кофе в «дозах» – крошечных стаканчиках-наперстках, дегидрированные фрукты, аккумуляторы и прочую ерунду. Микробус остановился возле ног Кирилла: «Добрый день! Желаете что-нибудь приобрести?» Судя по грязным поцарапанным бокам, миниатюрный киоск на колесах недавно побывал в какой-то переделке или аварии и, не доехав до сервисного центра, продолжал нести свою службу. Густой комок жалости образовался в груди Кирилла, и, уступая этой жалости, он сделал заказ, стянув шарф с лица, чтобы микробус мог распознать его для оплаты покупки и, приподняв на крыше небольшой лючок, выдать стеклянную холодную бутылочку «Минеральной без газа». Браслет на руке Кирилла предупредительно безмолвно завибрировал, напоминая о том, что нельзя пить воду, пока она не станет комнатной температуры. Надо соблюдать температурный режим. Режим… Как постельный… или тюремный. Кирилл поморщился, будто от зубной боли. На долго или сильно от «комнатной» температуры отклоняться было никак нельзя. И в подтверждение этого браслет наконец ожидаемо ожил: «Опасность переохлаждения! Вернуться домой!»

– Вот и сказочке конец, – зачем-то сообщил Кирилл микробусу, – кто живой, тот молодец. Вроде как…

И поплелся к подъезду, убирая бутылку в карман. И все же, надо признать, без этого браслета его бы самого давно не было в живых.

Четырнадцать лет назад

Кирилл очнулся в каком-то белом мареве, и на мгновение ему показалось, что он-таки дошел до ледяного портала и оказался внутри него. Он хотел было произнести вслух свое желание, но никак не мог его сформулировать, а когда собрал в мысленную кучу слова и разомкнул будто склеенные губы, то смог издать лишь сиплый выдох. Во рту было сухо и мерзко, будто он наглотался пыли со вкусом клопов.

– Как ты себя чувствуешь, приятель? – Перед глазами вдруг возникло седобородое лицо с очень добрыми глазами – по крайней мере, Кириллу так показалось. В ответ он засипел.

– Да-да, я понимаю, мы тебя интубировали, поэтому горло какое-то время будет еще болеть, да и связки могли пострадать. Ты хоть помнишь, что с тобой произошло? Не отвечай голосом, просто прикрой глаза.

Кирилл смутно вспомнил дорогу, перекресток и сияющую ледяную реку и моргнул для доктора, но вдруг осознал, что с ним произошло что-то очень нехорошее, и от испуга и стыда слезы покатились из, казалось бы, сухих глаз.

– Ну, ты чего, парень? Не переживай, с тобой все будет хорошо, хотя, конечно, ты по грани прошелся. Просто не надо больше никогда идти против «Хранителя», он же тебя бережет. Понимаешь? – И седобородый утешительно и очень бережно потрепал Кирилла по макушке.

Кирилл кивнул. Это никакой не портал, это снова больница. Как и год назад, когда он пролежал тут в интенсивной терапии три дня, а потом еще дней десять на долечивании. И как он сразу не узнал это место? Даже пахло так же – чистотой и смертью. За те три дня, когда он тоже «ходил по грани», на соседней с ним койке один за другим умерли пять человек. Старик, просивший, когда приходил в себя, «позвать к аппарату Мадлен Карловну». Худенькая тихая девушка с пепельной стрижкой-ежиком. Грузная женщина с фиолетовыми волосами, чья огромная грудь колыхалась под больничным халатом, то и дело норовя его распахнуть и оголиться. Двое мужчин неопределенно-среднего возраста: один рыжий, другой лысый.

Где-то здесь, на какой-то из коек, неделю назад вот так же умерла его мама. Интересно, ее хоть кто-нибудь посчитал, как он – своих соседей? Заметил ли кто-то, какие у нее пышные каштановые локоны, или, может, рассмотрел большую родинку на левой щеке, которая поднималась вверх, когда мама улыбалась? Или она умирала одна, никем не примеченная и бесприглядная?

После смерти лысого мужчины Кирилла перевезли в специальную реабилитационную палату с особыми условиями: к тому времени медики уже выяснили, что основное осложнение вируса – фатальная непереносимость любого перекоса температурного режима, будь то атмосфера или питание.

Врачи говорили Кириллу, будто ему «повезло, что каким-то чудом не заболел одновременно с мамой». А Кирилл верил, что это мама забрала на себя все самые ужасные ужасы болезни и тем самым спасла его.

В настоящее время

Алексей завалился в подъезд и стал громко топать ногами по коврику у лестницы, чтобы отбить налипший снег.

– И с капюшона стряхни, а то натечет с тебя повсюду, – раздалось из окна консьержки, а затем оттуда показалась и голова Эсфирь Львовны, увенчанная красным колпаком.

– Добрый день, Эсфирь Львовна, – поздоровался Лёша.

– Вот погода, да? – спросила Эсфирь Львовна, будто приглашая Алексея к беседе, но продолжила безо всякой паузы: – А твой-то вчера такой понурый со своей пятиминутной прогулки вернулся, как побитый пес, честное слово. Тоже вот так снег с себя стряхивает, а сам грустный-грустный. – Консьержка поджала губы и покачала головой, отчего серебряный бубенчик на кончике колпака тихо и уныло звякнул вполголоса. – Жалко его, он же совсем один… Сидит целыми днями, как дикий зверь в клетке. Понимаешь?

Лёша кивнул – мол, понимает, конечно: один, будто побитый дикий пес. Алексей еще раз постучал ботинками, шмыгнул носом и, стараясь не показывать консьержке вспыхнувшего пунцовым румянцем лица и выступивших на глазах слез, взбежал по лестнице.

– А что я могу сделать? Что? – повторял он тихо-тихо, с досадой и сожалением,