К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

прост и неприятен. Если он уедет, я останусь здесь один, и обратно выбраться будет почти невозможно — пешком я и до ночи не управлюсь. А в город мне следовало вернуться уже через три с половиной часа, иначе дела пойдут вперёд без моего участия.

Пожалуй, что это стоило затрат.

— Хорошо, — ответил я. — Ждите здесь.

— Подожду, — заверил извозчик.

Я расплатился сразу, потому что понимал: сейчас важнее не деньги, а уверенность, что повозка никуда не денется. Монеты исчезли в его кармане возницы, и он уселся поудобнее, нахохлившись.

Я же пошёл дальше, углубляясь в поместье.

Видно было, что когда-то здесь кипела жизнь, и не бедная. Просторный двор с остатками гравийной отсыпки, полуразвалившиеся хозяйственные постройки, амбар с провалившейся крышей, старые конюшни, где от былого благополучия остались лишь ржавые кольца в стенах да следы стойл.

Сад за домом разросся и одичал: яблони и груши стояли перекошенные, ветви их ломались под собственным весом, а меж деревьев тянулся бурьян, в котором терялись узкие тропки. Огород был запущен, гряды расплылись, заборы местами упали, и только кое-где виднелись следы недавней работы — словно кто-то пытался удержать это хозяйство от окончательного распада.

Я поймал себя на мысли, что такие места гибнут не сразу. Большое хозяйство требует постоянных вложений — денег, людей, времени. Семье из двух человек с этим не справиться, даже если работать с утра до ночи. Без приказчиков, работников и оборота средств всё это превращается не в источник дохода, а в медленно разрушающийся груз, который к тому же и тянет ко дну.

Впереди, у поленницы, сложенной кое-как, с перекосами и пустотами, кто-то колол дрова.

Издали я сперва даже не понял, кто именно передо мной. Фигура была худощавая, в коротком, поношенном армяке, подпоясанном простым ремнём. Штаны заправлены в грубые сапоги, на голове — выцветший картуз с заломанным козырьком, надвинутый почти на брови. Работал человек неловко, но упрямо, едва поднимая тяжёлый топор и с усилием опуская его на чурбак. Я решил, что это, должно быть, тот брат, о котором говорил возница, или какой-то юнец из дворовых, оставшийся при хозяйстве.

Человек ставил чурбак, поднимал топор выше плеч, с усилием опускал. Иногда промахивался, иногда лишь надкалывал дерево, после чего добивал новым ударом. Руки уже были в мозолях, которые тот пытался сберечь, на висках блестел пот.

Я остановился, не сразу подошёл ближе.

— Эй, — окликнул я, подходя.

Глава 16

Человек вздрогнул, обернулся — и я сразу понял, что ошибся. Это была она.

Анастасия. Только теперь не та девушка у аптеки, в платке и аккуратном платье, а будто бы парнишка-недоросль в рабочей одежде.

Девчонка узнала меня мгновенно. Это было видно по тому, как у неё на секунду вытянулось лицо и как она перехватила топор покрепче, явно испугавшись.

— Вы? — резко бросила она. — Что вам здесь нужно? Я уже всё сказала вашему начальнику, и моё решение не изменится.

Говоря это, она продолжила работать. Снова подняла топор, снова ударила, но промахнулась, только надколов чурбак. Прошипела что-то сквозь зубы и попыталась добить. Выходило у неё плохо, девчонка, безусловно, устала, уже намучилась.

Я понял, что если сейчас начну объясняться, она меня просто не станет слушать. Поэтому просто подошел ближе, не спрашивая, взял следующий чурбак, перехватил у неё топор и одним уверенным ударом расколол полено надвое.

Потом ещё одно.

И ещё.

Тяжёлую работу я знал.

— Я не от Голощапова, — спокойно заверил я, продолжая колоть дрова, не глядя на Анастасию. — И не по его поручению.

Девчонка замерла и посмотрела на меня настороженно, все еще с недоверием, но без прежней резкости.

— А тогда откуда вы знаете, где я живу? — спросила она. — Сюда просто так не приходят.

Врать ей я не собирался. Здесь ложь была бы ошибкой.

— От доктора Татищева, — прямо ответил я. — Из его записей.

Настя нахмурилась, а потом в её взгляде мелькнула тревога. Это имя её тоже не утешило.

— Доктора? — переспросила она. — Зачем… — и тут же осеклась. — Что вам от меня нужно?

Я расколол ещё одно бревно, дал ему упасть в аккуратную поленницу и повернулся к ней. Сейчас нельзя сказать лишнее или заговорить резко, не то разговор закончится прежде, чем начнётся.

— Я, сударыня, при ревизоре Алексее Михайловиче, — объяснил я. — Алексей Михайлович прибыл сюда для проведения ревизии уезда и обратил внимание на одно обстоятельство, которое не даёт ему покоя. На отсутствие хинина.

Девчонка растерянно захлопала глазами, сбивая подступившие слезы. Я тем временем снова поднял топор и расколол ещё одно бревно, потом ещё. Работа шла споро, и за короткое время у стены сарая выросла ровная куча заготовленных дров.

Когда я закончил, прошло, наверное, минут двадцать. Я воткнул топор в колоду, стряхнул с ладоней щепу и снова обернулся к ней.

— Полагаю, — продолжил я, — что в ваших же интересах рассказать всё, что вы знаете об этом деле. Ведь не просто же так вы ходили к аптекарю и, смею сказать, упрашивали его

Анастасия не ответила сразу, только кивнула, едва заметно, стеснённо. Её взгляд скользнул по аккуратно сложенным дровам, потом вернулся ко мне. В ее глазах почти исчезла прежняя настороженность и появилась только усталость и осторожная благодарность.

— Спасибо вам… — шепнула Настя. — За помощь. За подарок ваш, — я было мотнул головой, мол, я тут не за благодарностями, но она продолжила: — и теперь за дрова. Для меня это и вправду мучение, одной-то, а братец… — она осеклась.

Филиппова замерла, словно испугавшись собственной откровенности, и на секунду задумалась, собираясь с мыслями.

— А что до вашего предложения… — она снова запнулась, сжала пальцы, потом решительно выдохнула. — Давайте зайдём в дом. Если у вас, конечно, есть время. Выпьем чаю и поговорим там.

Мы вошли в дом, дверь закрылась с усталым скрежетом, как будто и она давно привыкла открываться и закрываться без всякой надежды на починку. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, старым деревом и чуть подгоревшей золой.

Дом рассказывал всё ту же повесть о том, что явно знавал другие времена: потолочные балки потемнели от лет и копоти, в углах тянулась паутина, а половые доски местами просели так, что при каждом шаге отзывались тихим, но тревожным скрипом. Штукатурка на стенах местами отвалилась, обнажив дранку, а там, где когда-то висели образа, остались только более светлые пятна, как память о прежнем порядке. Сами образа наверняка уже были проданы…

Анастасия молча провела меня в кухню, и я по дороге всё оглядывался, отмечая про себя, как