К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

Анастасия долго молчала, глядя на потемневшую от времени стену, где штукатурка осыпалась тонкой паутиной.

— Если я скажу… вы потом не уйдёте? — решилась она.

— Уйду только в одном случае, — твердо ответил я. — Если пойму, что вы меня обманываете.

Настя медленно моргнула, будто соглашаясь с каким-то собственным внутренним решением, и, наконец, продолжила.

— Голощапов… — губы Насти скривились, будто это имя само по себе было для неё неприятно тяжёлым. — Он мне… дядя, но не по крови. Фамилии у нас разные — он приемный, дедушка установил его, потому что его отец погиб на войне… и он носит фамилию своего кровного отца. А мой отец был законнорождённым сыном, с фамилией и правами. И сколько я себя помню, между ними всегда была глухая вражда, копившаяся и с годами только крепнувшая.

Настя то и дело пыталась унять дрожь в теле, сцепляя то сцепляя пальцы, то пристраивая руки на колени.

— Голощапов всю жизнь завидовал отцу, — поделилась она. — Завидовал тому, что тот служил по-настоящему, что дослужился до головы и при этом его уважали. Но главной была всё-таки должность. Для дяди это было как плевок в лицо.

Она перевела дыхание и продолжила:

— А потом… отец ушёл на Кавказ добровольно. Он всю жизнь служил в армии и считал, что, раз там война, иначе поступить не может. Сказал, что не станет прятаться за должностью, когда других посылают под пули.

Настя часто заморгала, сопротивляясь тому, чтобы по щекам хлынули слезы.

— Папа не вернулся, — сдавленно прошептала Анастасия.

Я слушал её молча, понимая, как тяжело ей говорить об этих скорбных событиях.

— После того как отец погиб, — продолжила Настя, — всё случилось очень быстро. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. Человек, которого назначили вместо папы, продержался на должности недолго. Заболел внезапно и умер. А других кандидатов… — она пожала плечами. — Их будто и не было. Так Голощапов и оказался во главе уезда.

Настя усмехнулась и как будто бы виновато развела руками.

— И тогда дядя начал делать то, чего не мог сделать при отце. Отыгрываться… на нас, живых. Сначала он пришёл к матери. Вежливо, чинно. Предложил ей руку и сердце. Сказал, что так будет проще: поместье под защитой, дети, мол, при семье, и всё «по закону». Мама согласилась… — Настя на мгновение замолчала, будто ей поперек горла встал ком. — Она ведь хрупкая была женщина и понимала, что одной тянуть хозяйство невозможно.

Я кивнул, чтобы она видела — я понимаю, о чём речь, и здесь не требуется оправданий.

— А потом появилось условие, — продолжила девчонка. — Он сказал, что дети ему не нужны. Что-либо она выходит за него и «отказывается» от нас, либо… — Анастасия не договорила, и это «либо» тяжело повисло в воздухе. — Мама отказалась.

Она вздохнула, сильнее стиснула коленки и подняла на меня глаза.

— И вот тогда он принялся действовать по-настоящему. Дядя начал писать бумаги…

— Бумаги? — уточнил я, хотя и так уже понимал, что она имеет в виду.

— Да, — подтвердила Настя. — Сначала в опеку. Потом в суд. Потом в казённую палату. И после каждого его письма у нас что-то исчезало из отцовских привилегий… а добавлялись только лишь обязанности и проблемы.

Настя горько усмехнулась.

— Мама от этого всего просто сгорела, быстро умерла… А он не остановился, теперь он судится уже с нами за это поместье. Говорит, что как законный муж имеет право. А месяц назад мне прямо сказали, что-либо я подпишу бумаги, либо аптекарь перестанет «находить» лекарство.

Я невольно стиснул кулаки, но внешне остался спокоен.

— Сейчас на имение уже наложен арест, — пояснила девчонка. — Всё «по правилам». И выплаты, которые матери полагались после смерти отца, тоже заморозили.

Настя говорила дальше уже куда увереннее, будто, начав рассказ, перестала бояться собственных слов. Я же постепенно примерял в голове историю её жизни к тому, как здесь, в 1864 году, действительно работает наследство и власть.

— По закону, — сказала Анастасия, — после смерти матери выплаты должны были перейти нам, детям. Пенсия отца, его содержание как отставного офицера… всё это полагалось семье. Но Голощапов подал прошение, будто бы вступление в наследство «сомнительно», и пока дело не будет «уточнено», выплаты приостановлены. А уточнять такой человек как он может сколько угодно. У него там свои люди, и от того бумаги ходят кругами, возвращаются на доработку, а мы живём без копейки.

Я кивнул, понимая, что споры о праве опеки, приостановка выдач до выяснения — вполне законные рычаги, которыми и вправду можно было душить годами.

— И он предложил вам выход, — сказал я.

— Да, — ответила Настя. — Он сказал прямо, что если я подпишу отказ от поместья в его пользу, то тогда он не станет препятствовать выплатам. Более того, позволит мне получать отцовскую пенсию. И ведь как сказал — будто из милости! Не подпишу — всё останется как есть.

Она пошевелила носиком, снова стараясь сдержать слезы.

— А без этих денег мы не выживем, — выдохнула она.

Склонила голову, и я заметил, как с кончика ее носа всё-таки сорвалась слеза, упала на пол и затерялась меж щелей досок.

Я помолчал, а затем осторожно задал вопрос, который всё это время крутился у меня в голове:

— А брат? Что с ним случилось? Почему ему теперь так нужен хинин?

Анастасия вздрогнула, подобралась.

— После смерти мамы нам нужно было на что-то жить, — пояснила она. — Я хозяйство тянула, как могла, но этого мало. А братец… он ведь всегда был ловкий, сильный, ему нравились всякие трюки. Когда в уезд приехал цирк, он пошёл туда подрабатывать, так — помощником, акробатом на подхвате.

Она сглотнула, будто бы проталкивая ком, вставший поперек горла.

— Месяц назад он сорвался и сильно разбился. Жив остался, но… — девчонка махнула рукой. — Лихорадка, воспаление, боли… доктор сказал, что без хинина не вытянуть. И вот тогда Голощапов и… он думает, что если брат не поправится, я быстрее стану сговорчивой и подпишу всё, что он положит на стол.

Я стиснул зубы, стараясь не выдать себя. Внутри всё кипело.

Вот же мразь… мерзавец, у которого не осталось ничего человеческого, ни страха перед Богом, ни жалости к живым. Давить через бумаги — это одно, но давить через больного брата, через лекарство… за такое в моём времени не просто снимали с должности. За такое ломали судьбы тем, кто считал себя неприкосновенным.

Девчонка же, едва закончив говорить, сразу вся как-то осунулась. Коротко пожала плечами, стараясь выглядеть деловой и даже будто бы безразличной, но слёзы всё равно блестели в