Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева

меня на глазах… и я не инициировался, я даже тогда не инициировался! Думал, уж лучше бы они и меня там же разорвали. Но у них было какое-то избирательное бешенство. Только на женщин. Я и раньше понимал, что дожить до совершеннолетия пустоцветом мне не дадут — инициация или смерть. И верил, что так надо, так правильно. А тогда решил: нельзя оставаться в этом доме. Ни на какой срок — нельзя.

— Господи, Борька, жесть какая…

Не знаю, как еще реагировать. Мог бы, пожалуй, сказать, что понимаю, каково это — отец Егора относился к сыну ненамного лучше. Но это ведь было не со мной. Моя семья была настоящей. У нас бывали тяжелые времена, иногда мы ругались, мне влетало и за тройки, и за драки, да и мало ли за что еще — бывало, и просто потому, что у родителей настроение плохое. Но я всегда знал главное — я ценен уже просто тем, что родился в своей семье, меня любят не за достижения и заслуги, а потому, что я существую.

Поэтому я и стал таким, каким стал. А кем вырос бы, если бы самые родные люди относились ко мне как к ресурсу? Мы часто даже не задумываемся, как много преимуществ получили в начале жизни…

— Я дважды пытался бежать, но меня находили по эфирным меткам. Вот это, — Юсупов приподнимает руку с браслетом, — просто детские игрушки по сравнению с тем, как пропечатывают детей из великих родов… И ни в одну школу несовершеннолетнего не приняли бы без согласия родителей. Единственное исключение — колония для малолетних преступников. Поэтому я решил провести тот ритуал. Выбрал мерзкий, но такой, чтобы никто не пострадал. Перед этим сам позвонил и в Чародейский приказ, и в милицию, и даже в земскую газету. Чтоб уж точно арестовали. Попал на малолетку, а потом и сюда. Знаешь, Строганов, это было лучшее время моей жизни. Хотя я впервые надел обувь без самофиксации, привык завтракать без свежих тропических фруктов и научился драться доской… Это было проще, чем нести ответственность за родительские ожидания. Здесь семья не могла до меня добраться — или я верил, что не сможет. Но брату исполняется восемнадцать, род должен представить свету наследника — причем единственного наследника. А мои два года заключения истекли.

— И тогда… Тогда тебе предложили продление пребывания в колонии… в обмен на съемку компромата на воспитанников?

— Да. Можешь меня презирать, Строганов… я просто очень хочу жить.

— Но ведь вчера выяснилось, что они все равно не дадут тебе жить. Тебя заказали, ты понял это? Причем убрать тебя хотели руками Гундрука, то есть самого сильного из моих сторонников. Хотели убить тебя и ослабить меня — одним ударом. Тот запах в воздухе… Этот твой крепостной, Ивашкин — какой у него дар?

— Он не мой крепостной, и вообще не крепостной. Кажется, откуда-то из сервитута. Его и эту жуткую Граху ко мне приставили. Ивашкин — алхимик, он из обычной водки делает коктейль, чтобы сносило голову от одного глотка.

— И, видимо, не только это он умеет.

— Наверное… — голос у Юсупова совсем слабый. — Послушай, я очень устал. Лекарства эти… Я хочу заснуть.

— И видеть сны, ага. Подожди. Черт знает, что будет завтра. Дай соображу, что нам делать… Телефон у тебя?

— Да, остался в кармане и уцелел каким-то чудом.

— Отлично. Во-первых, удали все записи. Прямо сейчас, при мне. С устройства и из облака. Ты же видишь, это не помогает тебе спасти жизнь. Кто с тобой договаривался?

— Вольдемар Гориславович.

— Ну ясно, Карась. Кинул он тебя. Удаляй записи.

— Ладно… Только из облака их уже могли скопировать.

Юсупов возится в телефоне. Голубой экран подсвечивает его лицо.

Так, что дальше… Гнедичи кое в чем не ошиблись — натравили на меня паренька, которому я, кажется, ничем не могу помочь. Ну, где провинциалы Строгановы и где великий род Юсуповых?

Зато Борис может помочь себе сам. Надо только объяснить ему, что он вправе себя защищать.

— Если бы я знал, что меня все равно убьют… — шелестит Юсупов. — Я все удалил. Оставь меня наконец в покое.

— Фига с два. Я же говорил — тут никого не убивают без моего разрешения. И с моим разрешением — тоже никого, потому что я убивать не разрешаю. Не порть мне статистику. Послушай, тебе дали оружие против простых ребят из колонии. Кто и зачем — это мы потом все выясним. Сейчас важно другое: у тебя есть оружие.

— В смысле? Какое еще оружие?

— Телефон с выходом в Сеть, балда. Ой, прости, наверное, к наследнику великого рода так не обращаются. Ты, кстати, именно наследник, если я верно понял вашу систему — неважно, есть у тебя вторая ступень или нет.

— Формально — да…

— А неформально? На что это влияет? Что, роду не выжить, если во главе его встанет пустоцвет? Вы там каждый день волны хтонических чудовищ отбиваете, что ли? Или почему так критична вторая ступень?

— Просто… Быть пустоцветом — это позор.

— Глупости. Я вот — пустоцвет, и на этот раз останусь им, скорее всего. И никак это не помешает мне управлять своими землями. Потому что для этого мозги нужны прежде всего. И умение договариваться с разумными. Тогда их могущество будет твоим, а это всяко больше, чем может быть у кого-то одного, даже самого суперинициированного. Так, ладно, это не самое сейчас актуальное. Делаем вот что: берем твой телефон — о, удачно, заряд еще остался — и записываем на него все то, что ты мне сейчас рассказал. С именами и подробностями. Потом загружаем в облако. Только не в это, к нему мало ли у кого есть доступ… В другое, сами сейчас создадим хранилище. Пароль будем знать ты, я и еще пара надежных парней, как минимум один из них — не в колонии. Ты сообщаешь родным, что если с твоей головы упадет хоть один волос, это видео появляется на всех желтых сайтах. План понятен?

— Но… честь рода, Строганов…

— Алё, гараж! — что-то я тоже начинаю уставать. — Бесчестье — это то, что творит твоя семья! Они убили ту девочку, Юлю. Они пытались убить тебя и подставить моего друга. Вот что бесчестно, а не то, что ты обо всем этом рассказываешь, понимаешь