Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева

Жаль, мой новый дар читать мысли не позволяет, разве что определять эмоциональный фон в целом, и то весьма приблизительно. Его главное предназначение вообще в другом.

— Так вот, к превосходным новостям, — фальшиво оживляется дядюшка. — Помнишь, Егор, ты настаивал, что воспитанникам нужно больше сообщения с внешним миром?

Киваю. Было дело. Я так сетевые курсы продавливал и, на будущее, какие-нибудь выездные практики. А то маринуемся тут, как килька, в собственном соку — как это может подготовить к жизни после колонии? Что ребята будут уметь — койку заправлять безупречно да бодро откликаться на перекличках?

— Нашлась просветительская общественная организация, которая заинтересовалась перспективой сотрудничества, — объявляет дядюшка. — Называется «Мост взаимопомощи».

— Да ну? И как же они намерены нам здесь… взаимопомогать?

— Индивидуальная работа с проблемными подростками. Помощь в выборе профессии. Консультации психологов. Щас, у меня где-то был их буклет…

Надо же, на Тверди есть психологи! До этого момента я был в этом не уверен и на всякий случай о них не упоминал.

«Индивидуальная работа»… Кажется, что-то такое говорил недоброй памяти Фаддей Гнедич, Николенькин папенька, оказавшийся в итоге банальным работорговцем. И подразумевал он под этими благородными словами столь же банальную вербовку стукачей. Наверное, надо понимать — это другое.

— Помочь подростку перевести личную «проблемность» — агрессию, апатию, тревогу, конфликтность — в осознанный ресурс для построения будущего, — с выражением читает Николенька по глянцевому проспекту. — Проблема — это сигнал о нереализованной потребности, которую можно направить в конструктивное русло через осознанность и самоопределение.

Все это само по себе звучит здраво — если забыть, что приезжает сюда эта взаимопомощь по приглашению Гнедичей. А что я знаю о настоящих целях Гнедичей? Ну, кроме перезаключения моего Договора для себя? Я, конечно, пуп Тверди и центр мироздания, главная ценность в обитаемой вселенной, но вряд ли ради меня стоит тащить сюда аж целое благотворительное общество.

Значит, Гнедичи пытаются добиться и других целей.

Очевидно, что Николенька не договаривает. И еще — что ему самому это не особо нравится. И изнутри видно, и снаружи — по преувеличенной бодрости. Даже свои нелепые стилизации под античность дядюшка отбросил, чешет приглаженным канцеляритом, подглядывая в буклет:

— Конфиденциальность, безусловное принятие, равенство и уважение, право на ошибку… и всякие другие замечательные принципы. Сотрудники «Моста взаимопомощи» прибудут к нам уже на следующей неделе.

Мда, и право вето мое здесь не сработает — я пресекаю только незаконную деятельность администрации, а тут все выглядит так, что не придерешься. И главное — как бы по моему же запросу.

Пока остается только продолжать наблюдения.

Николенька, воспользовавшись тем, что я задумался и не успел его притормозить, с энтузиазмом откупоривает вторую бутыль вина:

— Ну, за взаимопомощь!

* * *

— Мося, сколько тебе повторять — я сам могу свою койку заправить!

— Но ты же ее не заправил-ять, — пожимает плечами Мося. — И вот, я твои шмотки из стирки принес.

— Не надо было! Я бы сам за ними сходил! Ничего бы им не сделалось в тележке.

Вот и что ты с ним будешь делать… Честно говоря, запустил я эту ситуацию. Мося еще осенью по собственной инициативе занял при мне позицию обслуги, и я не протестовал — удобно же… Почти сразу такое это стало казаться совершенно естественным. Это, кстати, в его, Мосиной природе — стремление занять свое место при вожаке и всячески ему угождать. Не фундамент личности — надстройка, что-то приобретенное, вынесенное из жизненного опыта.

Любопытно, каким пареньком Мося был бы, если б не вечный подхалимаж… Но есть еще один нюанс, о котором, так уж вышло, знаю я один: этот снага — убийца. Да, он не хотел, случайно вышло — но преступление есть преступление, и ответственности за него он не понес. И срок у него к концу подходит, сидит-то он за ерунду… Не знаю, в общем, как тут правильно поступить, подвешенная какая-то ситуация.

— Как хочешь, Строгач… — Мося искательно заглядывает мне в лицо. — Вот, чай я тебе принес, с мятой. Две ложки сахара, как обычно.

Как назло, чаю хочется. Глупо отказываться, раз он все равно заварен уже.

Беру кружку и говорю Мосе:

— Давай-ка прогуляемся.

В казарме и в холле лишних ушей хоть жопой ешь, потому все важные переговоры я уже привык вести во дворе. Зимой это бывало некомфортно, в метель особенно, а теперь даже приятно выйти на воздух лишний раз.

Говорю решительно:

— Значит, так, Мося. Прекращай жратву и шмотки за мной таскать. У тебя теперь будут другие задачи. Более ответственные. Считай, что повышение тебе вышло.

Мося аж искриться начинает, и это не иносказание, искорки какие-то вокруг башки вьются. Хорошо, что мы не на мокром полу в душе, сдохнуть из-за Моси второй раз было бы… не интересно. Но как же этот паренек зависит от одобрения вожака…

— Не нравится мне вся эта движуха вокруг Юсупова, нездоровая она какая-то. Вроде он плотно общается только с другими второгодниками и с Бледным, вот уж на кого наплевать, пускай хоть в десны дружит с этим аристократом, хоть сожрет его своими управляемыми слизнями… Но этим же не ограничивается. Я заметил две вещи: некоторые ребята нет-нет да и подходят к этой группе… и они же, и некоторые другие, стали как в воду опущенные. Сперва Аверку за этим заметил, потом Вовчика, потом других пацанов… Может, конечно, оно все случайно так совпадает и особо не значит ничего. Но я хочу, чтобы ты выяснил — что у Юсупова с нашими парнями происходит. Задача понятна? Приступай!

Но Мося не кидается сломя голову добывать информацию, а нерешительно топчется на месте, потом тянет:

— Ну я точно не знаю-на… Слышал кой-чо, но не въехал…

— Слышал? А мне почему не сказал?

— Так ты не спрашивал.

Действительно, я с Мосей своими сомнениями не делился. Как-то в голову не пришло. А мог бы вспомнить, между прочим, про фирменный снажий слух.

— Расскажи что знаешь.

— Да помор этот, Аверка… Он больше всех около Юсупова трется.

— Ты слышал, о чем они говорят?

— Не все, так… — Мося шевелит длинным ухом. — Аверка как будто оправдывался, ска, перед этим мажором. Мол, никто не хочет… я не понял, чего кто не хочет-на. А Юсупов ему