Кому много дано, книга 3 - Яна Каляева

Разумеется, весь этот ядовитый обмен любезностями сам по себе ни малейшего значения не имеет — просто прелюдия к драке, которая была неизбежна уже с того момента, когда Юсупов переступил порог казармы. И вроде все штатно — Гундрук шумно дышит за моим правым плечом, Мося топчется за левым. Смущает только, что Граха — девчонка… но днем она всегда трется возле Юсупова, тут без шансов. А драки в казарме — не мой стиль, мне не нужны публичные экзекуции. Драка — это вроде дуэли, после которой мы сможем договориться без ущерба для чести.

Пора переходить к делу. Шесть пар кулаков сжаты, воздух искрит от адреналина.

— Итак, режиссер хренов. У тебя два варианта. Первый — отдать мне телефон и назвать пароль от облака. Второй… — я оглядываю помойные баки, — станешь главным героем документалки о том, как разумный жрет килограммы мусора. Причмокивая от удовольствия.

— Слы-ышь, ска, сам ща будешь мусор жрать, ять! — переходит наконец на дворовой сленг Юсупов и спрыгивает с ящиков, за ним — двое других.

Давлю усмешку. Этот язык знают все, от бомжей до аристократов. Шагаю вперед — и в эту секунду осознаю, что все идет не по сценарию. Первое — Юсупов внутри сияет пронзительным ужасом. Это не нормальный перед боем мандраж, парень всерьез готов драться за свою жизнь — и боится до усрачки, хотя отчаянным усилием держит фасон. Это не шутки, надо сдать назад! Набираю воздух, чтоб дать команду своим — и тут Ивашкин сует руку в карман, и воздух наполняется густым резким запахом… физиологическим каким-то.

Юсупов выбрасывает вперед руки — и мы с Моськой впечатываемся в искрящее силовое поле, через которое идти — все равно что через глину, можно, но очень медленно. А вот могучего Гундрука оно только слегка тормозит, он наскакивает на Граху, заступившую дорогу. Не бьет, пытается сперва обойти, потом сбить подсечкой, блокируя ее удары. Выходит плохо — Граха быстрее, на нее защита Юсупова не действует. Гундрук орет от ярости, но еще держит себя в руках, пытается убрать препятствие, не увеча девушку…

И тогда Граха отчетливо говорит:

— Shrakh tor mama glob!

И странный запах становится резче.

Гундрук воет и рвется прямо на Граху — она ловко отскакивает в сторону. Теперь прямо перед уруком стоит Юсупов. Он мечет цепи молний, но они орку — словно щекотка. Гундрук замахивается…

Смотрю внутрь — все предохранительные конструкции, которые мой друг столько лет внутри себя выстраивал, сметены и отброшены. Орк сейчас — чистая, не сдерживаемая ничем ярость.

Он бьет врага, чтобы убить.

— Не-ет! — ору. — Гундрук, назад! Сто-ой!

Бесполезно. С тем же успехом можно орать на цунами.

Кидаюсь вперед — щит Юсупова ослаб — и пытаюсь опрокинуть Гундрука подсечкой в колено сбоку. Все равно что бить опору моста… Орк на секунду отвлекается от окровавленной уже жертвы, поворачивается ко мне и молниеносным ударом плеча и корпуса отшвыривает в сторону. Отлетаю, бьюсь спиной о бетонную стену, падаю — и ногу пронзает боль. Из бедра торчит арматурина, хлещет кровь.

Не важно сейчас. Кричу:

— Гундрук, стоя-ать! Не смей! Хватит!

Но он не слышит, он и трубу архангела Гавриила сейчас не услышал бы, он сам орет так, что все кругом вибрирует. Юсупов воспользовался этой парой секунд, чтобы откатиться в сторону, прикрыться какой-то магией, но ясно, что это лишь небольшая отсрочка. Кулак орка обрушивается на него, как гидравлический копер, вбивающий сваю. Брызжет кровь, хрустят кости, Юсупов уже не кричит — хрипит…

Гундрук сейчас убьет этого парня, а потом отправится не на каторгу даже — на плаху. Просто потому, что пошел за мной.

Из меня торчит чертова арматурина, я ничего не могу сделать. От отчаяния ловлю взгляд бесполезно застывшего Моси и ору ему:

— Прекрати это! Быстро! Сейчас!

Мося ошалело кивает, поднимает руки над головой… и начинает танцевать. Поворачивается вокруг себя, вздымает голову, двигается всем телом. Это настолько абсурдно, что по-своему… уместно. Потому что снага танцует не один. Пространство между складами вмиг наполняется чем-то живым, подвижным и очень могущественным. Это сгустки энергии, огоньки, вихри… не знаю, как правильно. Отзываясь на волю призвавшего их шамана, эти сущности с легкостью отодвигают подальше от жертвы забывшую себя боевую машину, в которую превратился мой друг.

А Мося продолжает танцевать под одному ему понятный ритм. Впрочем, я тоже слышу эту музыку — ею наполняется все. Из разумных никто, кроме Моси, не двигается, и даже не потому, что сущности удерживают нас силой — мы все просто зачарованы. Сейчас я не помню про бой, про боль, про хлещущую из бедра кровь. То, что происходит на пятачке между обшарпанными хозяйственными постройками — оно невероятно красиво и очень правильно. Мося самозабвенно танцует, и вселенная отзывается на каждое его движение.

Даже сигнал рога не выводит меня из оцепенения. Приближающиеся шаги и голоса, отданные кем-то кому-то команды — все это не имеет никакого значения, пока шаман не завершит свой танец.

Ко мне тихонько подходит Немцов, садится рядом на корточки, шепотом сообщает:

— Хотел пережать тебе сосуды, чтобы остановить кровь, но кто-то это уже сделал. И для Юсупова тоже.

— Да-да, они обо всех позаботились… Тише, не мешайте.

Только сейчас соображаю: здесь и сейчас происходит инициация второго порядка, но она разительно отличается от всего, что я видел раньше. Никаких сумасшедших выплесков маны, смертельно опасных как для мага, так и для окружающих. Никаких истерик, превозмогания, рывка за пределы возможного. Обычно инициация — это насилие над собой, а тут все очень гармонично и совершенно естественно — этот паренек сейчас становится тем, кем должен был быть всегда.

Наконец Мося замирает и падает на асфальт — хоть тут все стандартно. Призванные им сущности в мановение ока рассеиваются без следа.

Гундрук ошалело смотрит на меня. Он явно не понимает, что сейчас произошло, не помнит, как его перекинуло в состояние амока.

Юсупов пытается приподняться на локтях, стонет и снова падает на спину. Главное, что он живой. Главное, что все мы живы. Прочее можно исправить.

Но исправлять придется прямо сейчас. Танцпол заполняется народом, начинается суета. Пробитое арматуриной бедро пронзает боль. А вот и медики с носилками…

— Что тут произошло, ять⁈ — вопит Карась.

Вот уж по кому я не успел соскучиться.

Немыслимым усилием воли стряхиваю благостное оцепенение и возвращаюсь в реальность колонии. Потому что она требует моего