Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

у круглосуточного ларька маячили двое мужиков в олимпийках, один смолил, второй держал в руке стеклянную бутылку с пенным, и оба даже не повернули головы в нашу сторону. Малолетки за рулем в девяностый — событие не из разряда вон.

Вдалеке мигнул трамвайный свет, потом исчез за домами. Ментов больше не было видно.

— Теперь к детдому? — с облегчением спросил Игорь.

— Теперь — да, — сказал я. — Мы точно оторвались.

Я сильнее сжал руль. До детдома ещё надо было доехать. А потом ещё спрятать у себя взрослого раненого братка так, чтобы не поднять на ноги весь корпус и не подарить Зинаиде инфаркт до утра.

К детдому мы подкатили с выключенными фарами. Я заранее сбросил скорость, дал машине докатиться на холостом ходу и затормозил только у самого поворота к хоздвору.

Мотор хоть и тарахтел, но я слышал шорох веток и видел тёмные окна корпуса, в которые я несколько секунд просто смотрел, не двигаясь. Если нас сейчас кто-то увидит, это будет уже не детдомовская драка, а взрослый раненый бандит на территории детдома.

Я вышел из машины и подошёл к воротам детдома.

— Чи-чи.

Ждать пришлось недолго. Из темноты у угла корпуса через минуту появилась маленькая фигура. Шкет итак крутился на стрёме — после ночей с Рашпилем никто из своих уже не спал по-настоящему спокойно. Спали, как в армии после тревоги: вроде лёг, а ухо всё равно из-под одеяла торчит.

Шкет подбежал быстро, с перекошенной со сна мордой, но уже собранный. Только увидел у нас машину, а в ней взрослого мужика, да ещё в крови, и глаза у него сразу стали круглые, как у совы.

— Тихо, — опередил я. — Не кудахтай. Дежурную уводи. Скажешь, что у тумбы ключи пропали, младшие видели их в другом крыле. Пусть ищет. Потом буди Очкарика и гони его на склад. А сам бегом в медпункт, там открыто окно. Бинты, спирт, вату, ножницы. Что найдёшь — всё тащи.

Шкет ещё секунду пялился на Шмеля, будто надеялся, что это не взрослый бандит, а просто пьяный слесарь, которого мы зачем-то притащили во двор.

— А это к-кто? — выдохнул он.

— Твоя новая причина молчать, — бросил я. — Пошёл.

Второй раз повторять ему уже не требовалось. Шкет сорвался к корпусу, только пятки мелькнули в темноте, и двор опять стал тихим.

Мы с Игорем остались у машины вдвоём. Шмель уже сползал на бок, и мне пришлось придержать его за плечо, чтобы не съехал на дверь. Минуты тянулись долго. В глубине корпуса разок стукнула дверь, и двор снова затих.

Потом в темноте мелькнул Очкарик. В очках набекрень, лохматый, злой спросонья, но собранный. Подбежал, увидел кровь, вздрогнул, но лишних вопросов не задал.

— На склад, — тихо сказал я. — В старый штаб. Быстро расчисти угол, матрас кинь, дверь придержи.

Ещё недавно там держал свой угол Рашпиль, а теперь старый штаб работал уже на нас.

Очкарик только кивнул. Даже очки поправлять не стал, сразу рванул к перекошенной двери, скользнул в темноту и исчез внутри.

Если Шкет всё сделает правильно, дежурная сейчас будет шариться по другому крылу, шипеть на мелких из-за пропавших ключей и искать виноватого там, где его нет. Значит, окно у нас ещё было.

Я открыл ворота и докатил машину в тень за сгоревший склад. После пожара там так всё и осталось вперемешку: обугленные доски, ржавая бочка да чёрные балки. Я поставил машину вдоль задней стены так, чтобы, если что, не возиться потом с разворотом.

С хоздвора её отсюда почти не было видно: чёрный кузов терялся на фоне сгоревших балок.

Я вышел из машины.

— Давай, — сказал я Игорю. — Подхватили.

Шмеля мы вытаскивали вдвоём. Красиво не вышло. Он уже плыл, только делал вид, что идёт сам. Я закинул его руку себе на плечо, Игорь подхватил с другой стороны, и так, полуволоком, мы потащили его к складу. Вес у него был взрослый, настоящий, и плечо у меня просело сразу, будто на него повесили мешок с мокрым песком. Ботинки у Шмеля скребли по земле, он зацепился носком за доску и едва не упал, но я успел удержать.

Шмель несколько раз упорно пытался переставлять ноги сам, но сил у него хватало только на видимость.

— Давай, давай, — только шипел Игорь сквозь зубы, когда Шмель в очередной раз повис на нас мёртвым грузом.

Мы дотащили его до двери. Очкарик уже ждал там, придерживая перекошенную створку плечом. Внутри он успел расчистить угол, кинув на пол старый матрас, который днём ещё прятали за сломанным шкафом. В темноте всё это выглядело как берлога после пожара, но выбирать нам не приходилось.

— Сюда, — коротко сказал Очкарик.

Мы втащили Шмеля внутрь и уронили на матрас. Я сразу велел Игорю:

— Накидай сверху веток на тачку.

Он глянул на меня зло, но спорить не стал.

Шмель обмяк, зубы он всё ещё стискивал, но лицо было бледным и мокрым. Кровь всё равно проступала через куртку — не лилась ручьём, но упрямо ползла сквозь ткань, как через тряпку под краном. Тащить его в больницу было нельзя, на хвост тут же упали бы менты.

— Если кто узнает… — начал Шмель.

— Лежи молча, тебе силы для другого нужны, — сказал я.

Спорить он уже не смог.

Скоро вернулся Шкет. По лицу было видно, что с дежурной сработало. Он тащил в руках всё, что успел урвать: бинты, пузырёк спирта, йод, вату, ножницы и старую клеёнку. Очкарик следом, даже не переводя дух, приволок таз с тёплой водой и простыню, уже на бегу разорванную на полосы.

Когда я разрезал на Шмеле куртку, ткань у бока уже прилипла к телу. Кровь успела схватить её намертво, и отдирать пришлось медленно, по кускам, чтобы не содрать вместе с тряпкой лишнего. Он молчал ровно до того момента, пока я не отлепил последний прилипший край. Потом всё-таки выдал короткий мат и так вцепился пальцами в матрас, что костяшки побелели.

Рана выглядела паршиво сразу. Бок у Шмеля разворотило: вход был грязный, рваный, кровь шла не фонтаном, но упрямо. Пуля, похоже, не прошила плоть навылет. Или села неглубоко, или вошла косо и осталась где-то в мясе.

Шмель уже успел потерять слишком много крови, а значит, мог ещё держаться на злости — и так же быстро потом выключиться прямо у нас на руках.

Я быстро оглядел край раны, пальцами нащупал, откуда сильнее сочится, и коротко сказал:

— Будет жечь.

Шмель лежал бледный, мокрый, с губами, сжатыми в тонкую