Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Понял, — коротко сказал он.

Я перевёл взгляд на Очкарика. Тот стоял чуть в стороне, поправлял очки, уже треснувшие у дужки.

— Очкарик, корпус твой, — сказал я. — Если кто-то двинется в сторону склада, Шкет должен знать раньше, чем тот сюда дойдёт.

Пацан сразу перестал теребить дужку.

— Как маякнуть?

— Через окно умывальни. Два раза свет включишь-выключишь — идет чужой. Один — дежурная просто шастает. Если совсем плохо, малого какого-нибудь пошлёшь. Копыто тоже предупреди, чтобы был готов.

Очкарик секунду прикинул это у себя в голове, как он всегда делал с любой схемой, потом кивнул.

— Понял.

— И малого уводи, — я кивнул на Фантика. — Тихо уложи. До утра пусть не светится нигде.

Очкарик подошёл, поднял Фантика под локоть. Тот встал тяжело, как старик после лихорадки, и покосился испуганно на меня, будто проверял, не вычеркнул ли я его из своих. Я не вычеркнул. Просто сейчас от него пользы не было.

— Иди, — сказал я ему. — Потом поговорим.

Он быстро кивнул и дал себя увести. Очкарик повёл его в корпус, и скоро шаги стихли. Шкет уже исчез во дворе.

Я сел на диван посередине этой чёрной, вонючей дыры, вытянул ноги и только на секунду прикрыл глаза. Просто на секунду. Чтобы голова не звенела, как колокол. Но усталость всегда ждёт именно такой секунды. Провалился я сразу, как в чёрную воду.

— Валер… идут…

Будил меня Шкет шёпотом прямо в ухо.

Я вскинулся сразу, будто и не спал вовсе. Голова ещё была тяжёлая, но тело откликнулось раньше мысли. Шкет показывал куда-то во двор через узкую щель.

Я поднялся, подошёл к нему и сам прижался к тёмной доске, вглядываясь наружу.

Из темноты двора шли двое. Один по походке был Игорь — его я бы и в полной темноте узнал. Вторым был взрослый мужик с медицинской сумкой — доктор Рабинович. Шли быстро, не оглядываясь.

— Открывай, — сказал я.

Шкет скользнул к двери. Дверь приоткрылась, и они шмыгнули внутрь быстро. Рабинович зашёл первым, остановился, привыкая глазами к полутьме. Потом увидел Шмеля у стены — белого, в бинтах, с мокрой от пота рожей — и сразу всё понял.

Он был не старый, но уже из тех мужиков, которые давно перестали удивляться по-настоящему хоть чему-либо. Щетина, рубашка, в руке потёртая медицинская сумка.

— Вы совсем охренели? — зашипел он. — Это кто у вас тут лежит?

— Человек, — сказал я.

Рабинович перевёл взгляд на меня. Посмотрел зло, устало, без желания играть в доброго доктора. И правильно. В такие сараи по ночам не по доброте ходят.

— Я как потом буду объяснять, что это «человек», — сказал он. — Если татары узнают, что я волчью дырку штопал, мне самому потом швы накладывать будет некому.

Сказал — и реально начал разворачиваться к двери. Просто решил: нет, в это дерьмо он дальше не лезет. Я не стал уговаривать его долго. Время на длинные речи у нас уже вышло вместе с кровью Шмеля.

— Ты уже здесь, — отрезал я, перекрывая дверь.

— И что?

— Тебя никто не увидит и закладывать не станет.

Рабинович усмехнулся.

— А если уже видели?

— Тогда уже поздно строить из себя осторожного.

Рабинович всё-таки повернулся ко мне лицом. Глаза у него были злые, не испуганные. И по тому, как он задержал взгляд сначала на мне, потом на Шмеле, было видно, что хирург прикидывает риски.

— Я в это не полезу, — отрезал он.

— Не поможешь — он сдохнет у нас тут, — ответил я. — Поможешь — заберёшь бабки и забудешь дорогу.

Рабинович всё ещё ломался. Потому что одно дело — штопать татарина, и совсем другое — волка в сгоревшем складе при детдоме. Доктор-то он был «штатный» у татар.

— Ты не Волкам поможешь, — я медленно покачал головой. — Ты не дашь человеку сдохнуть в сарае у пацанов.

Хирург посмотрел на меня чуть дольше. Как ни крути, а картина была именно такая: Шмель мог здесь отъехать, если Рабинович сейчас развернётся и уйдёт.

Я обратил внимание, как хирург скользнул глазами по ящику за моей спиной. Там лежал пистолет, который я забрал у одного из братков. Рабинович его заметил. Я увидел это сразу — по тому, как у него на миг изменился взгляд. Врач понял главное: пришёл он не в ту точку, где можно просто хлопнуть дверью и уйти. Ночь уже вписала его сюда, нравится ему это или нет.

Рабинович выдохнул через нос и буркнул:

— Ладно. Свет сюда. Воду несите. И если кто-то начнёт мне мешать — выставлю нахрен всех.

С этого момента он выключил всё лишнее и включился уже как профессионал. Сумку бросил на ящик, щёлкнул замком, быстро вытащил инструменты. Ловко разрезал то, что мы намотали сверху, сдвинул бинт, глянул на рану и сразу помрачнел.

— Это кто так мотал? — бросил он на ходу.

— Я, — ответил я.

Он коротко зыркнул на меня.

— Для пацана — не худший вариант, если бы не это, товарищ бы уже умер. Держи свет ровно.

Я включил фонарик.

Дальше хирург начал операцию. Щупал, смотрел, чем мы заливали рану, как тампонировали. По тому, как он двигался и в целом держался, было видно, что он не первый раз видит такие дыры и слишком хорошо знает, чем они кончаются, если вовремя не провести операцию.

Никакой красивой медицины здесь не было. Он нашёл какую-то деревяшку, тщательно вытер спиртом, потом сунул её в рот Шмелю.

— Держите его, я дам обезболивающее, но не уверен, что этого хватит.

Я передал фонарик Шкету, а мы с Очкариком аккуратно встали по бокам от Шмеля и взяли его за руки.

Операция началась.

Во время работы Рабинович матерился на всех подряд. На Шмеля — что дурак и неровно держит фонарь. На нас — что устроили подпольный морг. На бинты — что говно. На ночь — что опять он влип в гадкую историю.

Шмель пару раз приходил в себя, пытался дёрнуться, но мы сразу прижимали его обратно.

— Лежи, герой, — зло бросил Рабинович. — Ещё раз дёрнешься — сам себя и закопаешь.

Я держал Шмеля, подавал, что надо, и не лез. Склад в эти минуты стал операционной: гарь, кровь, фонарь, матрас на полу и взрослый мужик, который штопает другого взрослого мужика среди пацанов малолеток, будто это обычная ночная смена.

Я знал Рабиновича слишком хорошо, сам бывал на его операционном столе. Потому теперь был спокоен за Шмеля. Руки у этого хирурга были золотые.

Минут через