Нечисть - Алексей Викторович Ручий

– Вы все кричите о великой русской идее, о Достоевском, о Бердяеве и Ильине, а по факту остаётесь лишь тварями дрожащими, холопами, которые норовят ухватить с барского стола кусок покрупнее… А если не удалось ухватить – вырвать его изо рта того, кому удалось. Ваша нынешняя литература, музыка и искусство карикатурны, как и вся ваша жизнь. Вы сами – одна сплошная карикатура на тех, кем могли бы стать… Но у вас нет будущего!

– Это какая-то русофобия… – словно оправдываясь, произнёс капитан и сам услышал, насколько жалко звучат его слова в сравнении с отповедью китайского «божка» или демона – кем он там был?

– Русофобия! – подхватил Яньван. – Вечно вы твердите о ней, когда вас ставят на место. Указывают на вашу жалость и неспособность жить по-человечески. Прекрасное себе придумали оправдание. Мы будем существовать во грехе, в грязи – и остальных тянуть туда… а кто с нами не согласен – тот русофоб… – Лицо «божка» гневно исказилось, из пасти выступили клыки, с которых капала слюна. – Чушь, вздор! Я ещё раз повторяю тебе: у вас нет будущего! Скоро на ваших территориях будет Великая Китайская Империя!

Всё это начинало напоминать кошмарный сон. Или жуткий бэд-трип. Как ни старался Перфильев овладеть собой, своим сознанием и прогнать видение «божка» с его крамольными и хулительными словами – у него ничего не выходило.

– Нет! – скрипя зубами, только и смог выдавить он из себя.

Яньван сверкнул глазами:

– А вот и да! И ты со своим начальником очень нам в этом помогли! Этот порошок… – тут черты лица китайца наконец несколько смягчились. – Этот порошок является ключом к овладению вашим сознанием. Скоро, очень скоро вы все будете подчинены Великому Китаю! И твой магазин с сетью распространения нам очень помогут в этом деле!

Мозг Перфильева обожгло резкой болью. Если всё, что сейчас сказал Яньван, правда – он собственными руками помог врагу в деле порабощения своего народа… Нет, этого не может быть! Это всего лишь кошмар, галлюцинаторный бред!

– Я не позволю! – с натугой изрёк капитан.

Китаец снова рассмеялся:

– А тебя никто спрашивать и не будет! Мы давно на вашей земле, по сути нам осталось лишь поработить ваше сознание – и эти процессы давно запущены. От тебя уже ничего не зависит!

«Такое невозможно, – подумал Перфильев. – Я просто галлюцинирую, и это ужасный морок, но скоро меня должно отпустить…»

– Извини, – прервал ход его мыслей Яньван, давая понять, что они доступны и ему, – вынужден огорчить: тебя уже никогда не отпустит. Теперь ты принадлежишь нам, принадлежишь Великому Китаю! Я пришёл судить тебя – мёртвого человека из мёртвого народа – и я приговариваю тебя к вечному безумию! Это расплата за все твои грехи!

По телу капитана пробежала неприятная дрожь. То, что говорило существо, звучало жутко, пугающе.

– Но… – промямлил он. – Если то, что ты сказал, – правда, и я помог вам… Неужели я не заслужил чего-то получше?..

Яньван снова захохотал:

– Вот все вы такие! Кричите о великой идее, о нации, а когда припрёт, начинаете торговаться за свою жалую шкуру.

– Я всего лишь спросил…

– А я всего лишь ответил, – с этими словами Яньван громко хлопнул в ладоши – так, что у Перфильева завибрировало в ушах. Он почувствовал, как звук хлопка, нарастая, принялся разрывать барабанные перепонки, а затем проник прямо в череп, наполнив его невыносимым давлением, и после гудящим жалом вонзился в мозг – в следующий миг в глазах потемнело и капитан рухнул на пол гаража…

Его нашли в гараже сидящим у стола и обхватившим голову обеими руками. Рядом на столе лежала синяя спортивная сумка, полученная в камере хранения на Ладожском вокзале. Внутри сумки находились аккуратно расфасованные пакетики с белым порошком. Стол был убран и чист – Перфильев опирался на него локтями, нависая телом над столешницей и легонько раскачиваясь. При этом он тихонько бубнил себе под нос: «Гегемон! Право имеющий…»

Вызванный на место Жирнов сначала осмотрел гараж, затем Перфильева, после чего убрал со стола сумку, аккуратно закрыв её на замок-молнию.

«Эх, Саша, Саша, – только и сказал он, – что же ты так быстро сгорел? А у меня на тебя такие планы были…» После этого выпроводил оперов из гаража, попросив остаться только бывшего перфильевского напарника Гришу.

Они о чём-то толковали с Гришей внутри минут пятнадцать, после чего вышли на улицу. Жирнов достал из кармана пачку сигарет, посмотрел на наряд ППС, который, собственно, и обнаружил Перфильева. Закурив, подозвал старшего. К нему подошёл грузный немолодой прапорщик.

– Наряд кто вызвал? – спросил у прапорщика.

– Да сосед по гаражу. Ему показалось странным, что ворота приоткрыты, он заглянул внутрь и увидел вот это…

– Понятно. Ну, с соседом потом побеседуйте, скажите, что всё улажено. Служебные дела и всё такое. Понятно?

– Так точно, товарищ полковник.

– И сами помалкивайте. Дело деликатное, честь мундира…

– Я понимаю.

– Сейчас езжайте тогда. Дальше мы сами. Про соседа только не забудьте!

– Есть! Не забудем.

Прапорщик удалился, вскоре машина наряда ППС уехала с места происшествия. Жирнов обратился к стоявшему неподалёку Грише:

– Ну, что – вызывай врачей!

– Уже, товарищ полковник!

– Хорошо.

– Жене его сообщать?

Жирнов посмотрел на Гришу, ухмыльнулся:

– Пока не надо. Из больницы пусть сообщат.

– Принято, товарищ полковник.

– Я сейчас тогда поеду, а ты присмотри за ним, – Жирнов кивнул в сторону приоткрытой двери гаража. – И помни про наше с тобой дело… Теперь ты старший, не подведи!..

– Не подведу, товарищ полковник!

По-отечески похлопав Гришу по плечу, Жирнов пошёл к своему люксовому внедорожнику, на ходу стрельнув окурком в стену гаража.

«Твою мать, – думал он, – чуть всё дело не похерил мудак Перфильев! Поделом ему! Ладно, теперь Гриша на подхвате…»

Вскоре он уехал. Гриша вошёл внутрь гаража, посмотрел на напарника. Тот по-прежнему нависал над столом, раскачиваясь и повторяя: «Гегемон! Право имеющий!..» Гриша встал рядом.

Почувствовав его приближение, Перфильев внезапно прекратил раскачиваться, убрал руки от лица. Гриша с опаской посмотрел на него. Капитан тем временем повернул голову к бывшему коллеге, вперил угрюмый, ничего не выражающий взгляд. Секунды три буравил его глазами. Затем внезапно расцвёл в улыбке и чётко, выговаривая каждый звук, снова произнёс свою мантру:

– Гегемон! Право имеющий…

Унижение как искусство

Унижение – это искусство. По-настоящему унизить надо уметь, для этого необходим определённый навык, священный дар; и унизиться – уметь нужно тем более. Собственное достоинство – пристанище гордости и честолюбивых надежд. Титан растопчет их, смешает с грязью. Для него все мы – ничто, опавшие листья, гниющие среди сухой травы.

Твоя генетическая память – череда унижений, въевшаяся в мозг, ставшая образом мыслей, поведенческим определителем. Твои предки были унижены множество раз; ты наблюдал за их падением, поглощением нелепостью бытия, ты стал униженным и сам.

Ты проклинал себя в детстве за то, что тебя угораздило появиться на свет именно здесь и именно сейчас; ты укорял свою судьбу в юности за то, что она не уготовала тебе лучшего; ты потратил свою молодость на глупую ерунду и мимолётную тщету; ты стал стариком (и не важно, сколько тебе сейчас лет) – у тебя не осталось ничего, кроме усердно взращиваемых и лелеемых тобой заблуждений и уже привычной озлобленности; кроме твоего унижения, преследовавшего тебя повсюду, всю твою жизнь.

Жизнь унизительна сама по себе, потому что наполнена страхом. Страхом перед её закономерным концом, исходом всея – Смертью. Жизнь раба унизительна вдвойне. Свобода предполагает отречение от страха, отречение от Смерти, избавление от пут раба. Но свободным надо родиться либо же заслужить свободу. Обрести через гибельный подвиг. Избавиться от своей генетической памяти. Ты к такому не готов.

Ликование по поводу унижения соседа – ликование униженного. Возвращение утраченного, проданного, заложенного – тобой, твоими родителями, родителями родителей – радость победы, секундное счастье отмщения, колкого выпада в ответ на унижение. Единственное чувство знакомо тебе – это ненависть.