Вера для пришельца - Эмори Мур

войдёт в историю, то моя жизнь не будет иметь никакого смысла. И я отдала танцу всё. Всю себя без остатка. Все свои силы, всё своё время, всю свою любовь. А когда танец отняли у меня — когда мне сказали, что я недостаточно хороша, — я поняла, что у меня ничего не осталось. Ничего, кроме тебя.

Елена снова замолчала. Пальцы её, сжимавшие перо, побелели.

— Ты была моим светом, а я этого не видела. Ты была моим спасением, а я была слишком занята погоней за призраком, за пустотой, за миражом. Ты тянулась ко мне, а я отворачивалась — к станку, к зеркалу, к музыке. Ты хотела, чтобы я просто побыла с тобой, а я говорила: «Потом, потом, мне надо репетировать». И это «потом» так и не наступило.

Она всхлипнула — впервые за всё время по-настоящему, не сдерживаясь. Плечи её затряслись.

— Прости меня. Прости, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Прости, что я видела только себя и свои глупые, пустые мечты. Прости, что я не смогла быть тебе матерью — настоящей матерью, которая любит, заботится, защищает. Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Просто... просто я не умела показывать это. Не умела останавливаться и просто быть с тобой. И теперь, когда я наконец это поняла, — уже слишком поздно. Тебя нет рядом. И я не знаю, где ты. Не знаю, жива ли ты. Не знаю, думаешь ли ты обо мне хоть иногда.

Она отложила перо, закрыла лицо руками и замерла. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

Вера смотрела на фотографию девочки, и сердце её сжималось от необъяснимой, щемящей тоски. В этом ребёнке было что-то смутно, до боли знакомое — может быть, разрез глаз, может быть, линия подбородка, может быть, что-то неуловимое в выражении лица. Что-то, что она уже видела где-то. В ком-то, кого она хорошо знала. Но где? В ком? Она не могла вспомнить.

Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Елена — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, просвечивали кости. Глаза её были открыты, и в них стояли слёзы — первые слёзы за тысячи лет.

— Ты видела, — сказала она. Голос её был тихим, как шелест сухих листьев. — Ты видела мою жизнь. Мою боль. Моё самое страшное сожаление.

— Да, — выдохнула Вера, чувствуя, как по её собственным щекам текут слёзы. — Я видела.

— Это и есть моё Испытание. Бесконечное повторение одного и того же. Танец, который никогда не заканчивается и никогда не становится достаточно хорошим. Стремление к идеалу, который недостижим в принципе. И — самое страшное — осознание того, что я потеряла по-настоящему важное. Что я предала любовь ради пустоты.

— Что ты потеряла? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.

— Её. — Елена закрыла глаза, и по щекам её покатились слёзы — медленно, тяжело, как капли расплавленного свинца. — Мою дочь. Мою маленькую девочку, которая так нуждалась во мне. А потом... и ту, кто пришёл после неё. Мою внучку. Я так и не увидела, как она выросла. Так и не узнала, какой она стала. Так и не сказала ей то, что должна была сказать.

Она открыла глаза и посмотрела на Веру с такой болью, что у той перехватило дыхание.

— Это и есть моё самое страшное наказание. Не серая пустота. Не застывшее время. Не отсутствие цвета и звука. А знание того, что я предала самое дорогое — любовь — ради того, что оказалось пылью и пеплом. И я не могу ничего исправить. Не могу вернуться. Не могу сказать ей всё это в лицо.

Вера шагнула к ней, взяла за ледяные, почти невесомые руки. Пальцы Елены были холодными, как у мертвеца, но Вера чувствовала слабое, едва уловимое биение жизни под кожей.

— Елена, посмотри на меня.

Та подняла глаза. В них была такая бездна страдания, что Вера едва не отшатнулась. Но устояла. Сжала её руки крепче.

— Твоя жизнь не была пылью. Слышишь? Не была. Твой танец — он прекрасен. Я видела его своими глазами. Он рассказывает историю, которую невозможно рассказать словами. Историю боли, любви, потери и надежды. Ты подарила миру красоту, даже если мир этого не оценил, даже если какие-то чиновники из Императорского театра поставили тебе штамп «недостаточно». Их мнение ничего не значит. Ничего.

Елена слушала, не отрывая от неё глаз.

— Но самое главное — ты любила. Пусть не так, как надо. Пусть невовремя. Пусть ты осознала это слишком поздно. Но ты любила. И эта любовь никуда не делась. Она здесь, в тебе. Она ждёт, когда ты её выпустишь.

— Я не знаю как, — прошептала Елена. Губы её дрожали. — Я не умею. Я всю жизнь только и делала, что запирала свои чувства внутри. Я не умею их выпускать.

— Просто скажи это. Не в письме, которое никто не прочтёт. Скажи здесь и сейчас. Вслух. В эту серую пустоту. То, что ты хотела сказать ей — своей дочери. И той, другой, которая пришла после. Скажи так, будто они слышат тебя. Прямо сейчас.

Елена молчала долго. Очень долго. Так долго, что Вера начала бояться — может, она не сможет, может, это испытание она провалит. Серая пустота вокруг них была неподвижной, мёртвой, давящей на уши своей абсолютной тишиной.

А потом Елена заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но каждое слово было наполнено такой силой, такой концентрированной, выстраданной за тысячи лет болью и любовью, что серая пустота вокруг начала дрожать.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Голос её, сначала слабый и неуверенный, начал набирать силу. — Я всегда тебя любила. С первого мгновения, когда взяла тебя на руки — такую маленькую, тёплую, беспомощную. Я любила тебя даже тогда, когда отворачивалась к станку. Даже тогда, когда говорила «потом». Даже тогда, когда меня не было рядом. Я любила тебя каждую секунду своей жалкой, никчёмной жизни. Просто я не умела показать это.

Серая пустота задрожала сильнее. Где-то вдалеке, в самой глубине серого мира, что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на далёкий звон колокольчика.

— Прости меня, — продолжала Елена, и слёзы текли по её щекам уже не останавливаясь. —