Вера для пришельца - Эмори Мур

И она рухнула.

Видение дрогнуло, цвета поблекли, и Вера оказалась в той же комнате, но теперь она выглядела иначе. Обои потемнели, будто выцвели от времени и горя. Мобиль над кроваткой висел неподвижно — птички замерли, как мёртвые. Игрушки были убраны в угол, словно к ним больше не прикасались. А кроватка... кроватка была пуста.

Мария сидела на полу, привалившись спиной к стене. Она была босая, в измятой ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Лицо её опухло от слёз, глаза покраснели, губы потрескались. Она смотрела на пустую кроватку и раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

— Анечка, — шептала она. — Анечка, Анечка, Анечка...

Имя звучало как молитва. Как заклинание. Как проклятие.

Вера подошла ближе, хотя каждая клетка её тела кричала: «Не смотри! Отвернись! Уходи!» Но она не могла. Она должна была видеть. Должна была понять. Должна была пройти через эту боль вместе с Марией, чтобы помочь ей освободиться.

На комоде, рядом с фотографией счастливой матери с младенцем, лежал листок бумаги. Вера подошла, взяла его дрожащими руками. Это было медицинское заключение, написанное сухим, казённым языком. «Острая респираторная инфекция... осложнения... отёк лёгких... летальный исход...» Дата. Подпись врача. Печать.

Вера опустила листок. Руки её дрожали. Она посмотрела на Марию, которая всё так же раскачивалась на полу, шепча имя своей умершей дочери, и почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Она не могла представить эту боль. Не могла даже вообразить, каково это — держать на руках своего ребёнка, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение, а потом... потом потерять. Навсегда. Безвозвратно. Так, что ничего нельзя исправить.

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но прошло, судя по всему, много лет. Обои совсем выцвели, кое-где отошли от стен. Кроватка исчезла — на её месте стоял старый сундук. Мария сидела за столом и писала письмо. Она была старше — на лице появились морщины, в волосах пробивалась седина, но глаза... глаза остались теми же. Глазами матери, потерявшей ребёнка и так и не сумевшей смириться с этой потерей.

Рядом с ней на столе стояла та самая фотография — Мария с крошечной Анечкой на руках. Только теперь она была вставлена в двойную рамку. Во второй половинке была другая фотография — девочка постарше, лет трёх или четырёх, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она не была Анечкой. Это был другой ребёнок.

Мария писала письмо. Её рука двигалась медленно, неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она. — Я пишу тебе это письмо и не знаю, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Не знаю, захочешь ли ты вообще что-то знать обо мне после всего, что я сделала. После того, как я не смогла быть тебе настоящей матерью.

Она замолчала, вытерла слезу.

— Когда умерла Анечка... твоя сестра, которую ты никогда не знала... я думала, что моя жизнь кончилась. Я не могла дышать, не могла есть, не могла спать. Я хотела умереть. Каждую ночь я ложилась спать и молилась, чтобы не проснуться. Но я просыпалась. Снова и снова. И каждый раз, открывая глаза, я понимала, что её больше нет.

Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.

— А потом появилась ты. Мой второй шанс. Моя надежда. И я... я не смогла. Я так боялась потерять тебя, как потеряла её, что не позволяла себе любить тебя по-настоящему. Я была холодной, отстранённой, вечно занятой. Я кормила тебя, одевала, укладывала спать — но я не обнимала тебя. Не целовала. Не говорила, что люблю. Я думала: если я не привяжусь к тебе слишком сильно, то, когда ты уйдёшь — а все уходят, все покидают меня, — я смогу это пережить.

Она покачала головой, горько усмехнулась.

— Глупая. Какая же я глупая. Ты всё равно ушла. Ты выросла и ушла, потому что я сама вытолкнула тебя. Своим холодом. Своим страхом. Своей неспособностью любить. И теперь я сижу здесь одна, в пустой квартире, и пишу письмо, которое никогда не отправлю.

Мария отложила перо, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, отчаянно, в голос. Так, как не плакала, наверное, со дня смерти Анечки.

Вера стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на эту женщину — сломленную, опустошённую, потерявшую сначала одного ребёнка, а потом и второго, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

Вот он, ад Марии. Не серая пустота серого мира. Не бесконечное повторение одного и того же дня. Её ад — это страх. Парализующий, всепоглощающий страх потери, который не позволяет любить. Это клетка, которую она сама построила вокруг своего сердца после смерти Анечки — чтобы защититься от новой боли. Но клетка, которая должна была защищать, стала тюрьмой. Она заперла Марию в одиночестве, лишила её способности радоваться, любить, быть счастливой. Она отняла у неё второго ребёнка — не физически, но эмоционально. И теперь Мария заперта в этой клетке навечно, даже после смерти.

Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Мария — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей.

Вера опустилась рядом с ней на колени. Прямо на серую, холодную землю.

— Мария, — позвала она тихо.

Женщина не пошевелилась.

— Мария, я знаю, что ты меня слышишь. Я видела твою жизнь. Твою боль. Твой страх.

Медленно, очень медленно, голова Марии повернулась. Её глаза — пустые, как у куклы, — встретились с глазами Веры.

— Ты не можешь мне помочь, — прошептала она. Голос её был тихим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Никто не может.

— Могу, — твёрдо сказала Вера. — Я помогла Елене. И тебе помогу.

— Елена... — Мария покачала головой. — У неё была другая боль. Она потеряла себя в танце. А я... я потеряла всё. Мою Анечку. Мою вторую дочь. Саму себя.

— Ты не потеряла себя, Мария. Ты просто... спряталась. Построила стену вокруг своего сердца, чтобы больше никогда не чувствовать боли. Но за этой стеной ты заперла не только боль. Ты заперла и любовь.

— Я не умею любить, — прошептала Мария. — Я разучилась. Когда Анечка умерла, что-то сломалось во мне. Навсегда. Я смотрела на свою вторую дочь