Вера для пришельца - Эмори Мур

Это был не покой. Не удовлетворение от хорошо выполненной работы. Не радость творчества. Это была пустота. Та самая, знакомая до боли пустота, которую Вера чувствовала в себе, когда пыталась быть «нормальной» с Рианом — когда делала всё правильно, но внутри было лишь безмолвие и пепел.

— Недостаточно, — прошептала Елена сама себе одними губами. Голос её был хриплым, сорванным. — Всё ещё недостаточно. Правая рука в третьем такте на долю секунды позже. Поворот головы недостаточно резкий. И спина... спина недостаточно прямая.

Она встала — медленно, с трудом, будто тело её весило тонну. Подошла к станку, положила на него ногу — легко, привычно, как делала, наверное, тысячи раз. И начала снова. Те же движения, те же па, то же выражение муки на бледном, измождённом лице. Раз за разом. Бесконечно.

Вера смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Вот он, личный ад Елены. Не серая пустота серого мира, не застывшее время, не отсутствие цвета и звука. Её ад — это бесконечное, неутолимое, сводящее с ума стремление к недостижимому идеалу. Это голос внутри, который никогда не говорит «достаточно», который всегда находит изъян, всегда требует больше, всегда недоволен. Это невозможность остановиться, расслабиться, просто быть. Просто жить. Это жизнь, превращённая в бесконечную репетицию перед выступлением, которое никогда не наступит. Потому что никакое выступление никогда не будет достаточно хорошим.

Видение дрогнуло, поплыло, как отражение в потревоженной воде. Контуры комнаты размылись, звуки стали глуше, и Вера почувствовала, как её затягивает куда-то дальше, глубже в воспоминания Елены.

Теперь это была маленькая, тесная, бедно обставленная комната. Железная кровать с панцирной сеткой, застеленная серым, застиранным до дыр одеялом. Стол с треснувшей столешницей и шатающейся ножкой. Единственный стул с продавленным сиденьем. Окно, за которым шумел холодный, проливной дождь, стекая мутными ручьями по грязному стеклу. На подоконнике — засохший цветок в треснувшем горшке. На стенах — выцветшие обои в мелкий, почти стёршийся цветочек.

Елена сидела на краю кровати, сжимая в руках конверт из плотной, дорогой бумаги. Лицо её было бледным до синевы, губы дрожали, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд.

Вера подошла ближе, заглянула через её плечо. Письмо было написано от руки, красивым, каллиграфическим почерком с изящными завитушками и вензелями. Чернила были чёрными, но уже начали выцветать по краям — видно, письмо перечитывали много раз.

«Уважаемая Елена Андреевна, — гласило оно. — С прискорбием сообщаем, что Ваше прошение о зачислении в труппу Императорского театра отклонено. Несмотря на Ваш несомненный талант и выдающиеся технические данные, руководство театра вынуждено отдать предпочтение другим кандидатурам, более соответствующим текущим художественным задачам...»

Дальше Вера не читала. Она видела, как пальцы Елены сжимают бумагу, сминая плотный лист, как по щекам текут слёзы — беззвучные, горькие, отчаянные. Она плакала молча, не всхлипывая, не издавая ни звука — как плачут люди, которые привыкли страдать в одиночестве, не позволяя никому видеть свою слабость.

— Я недостаточно хороша, — прошептала Елена пересохшими губами. — Всю жизнь... всю свою жалкую, никчёмную жизнь я отдала этому... танцевала до кровавых мозолей, до судорог, до обмороков... и всё равно недостаточно. Недостаточно талантлива. Недостаточно красива. Недостаточно молода. Всегда недостаточно.

Она встала — резко, порывисто, едва не опрокинув стул. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. Дождь барабанил по карнизу, стекал мутными ручьями, размывая очертания серого, унылого города за окном. Улица была пуста — только одинокий прохожий спешил куда-то, прикрываясь рваным зонтом.

— Если я не могу танцевать, — сказала Елена тихо, почти шёпотом, глядя в серую, дождливую пустоту, — то зачем я вообще живу? В чём смысл? Я отдала этому всё. Всю себя. А теперь у меня ничего не осталось. Ничего.

Вера хотела подойти, обнять её за плечи, сказать что-то утешительное — но не могла. Она была лишь бесплотным наблюдателем, запертым в чужом воспоминании, бессильным что-либо изменить. Она могла только смотреть, как Елена медленно сползает по холодной стене на пол, как обхватывает колени руками, как утыкается в них лицом и замирает, спрятавшись от боли, от мира, от самой себя.

Глава 32. Выход из лабиринта сожалений

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но старше, обветшалее, ещё беднее. Прошло много лет — сколько именно, Вера не могла сказать. Обои на стенах выцвели ещё больше, почти до полной белизны. Цветок на подоконнике давно засох и рассыпался в пыль. За окном был снег — крупные, пушистые хлопья медленно падали на серые крыши домов.

Елена сидела за столом и писала письмо. Лицо её было измождённым, постаревшим — тонкие морщинки избороздили лоб и уголки губ, кожа приобрела нездоровый, желтоватый оттенок, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Но в глазах горел тихий, упрямый свет — свет человека, который много страдал, но не сломался. Который потерял почти всё, но сохранил что-то самое важное.

Рядом на столе, прислонённая к чернильнице, стояла фотография в простой деревянной рамке. На ней была маленькая девочка — лет пяти или шести, с большими, серьёзными глазами и светлыми, как у Елены, волосами, заплетёнными в две тугие косички с белыми бантами. Она смотрела в объектив прямо и доверчиво, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Веры сжалось сердце.

Елена писала медленно, тщательно выводя каждую букву. Рука её слегка дрожала — то ли от слабости, то ли от волнения. Иногда она останавливалась, поднимала глаза к фотографии, долго смотрела на неё, а потом продолжала писать.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она вслух, и голос её был тихим, надтреснутым, но полным нежности. — Я знаю, что ты, наверное, никогда не прочтёшь это письмо. Что я, наверное, никогда не решусь его отправить. Но я должна написать. Должна сказать тебе то, что не успела сказать тогда, когда ты была рядом. Когда ты была маленькой и так нуждалась во мне. А меня не было.

Она замолчала, вытерла слезу, капнувшую на бумагу и размывшую чернила.

— Я была глупа. Безнадёжно, непроходимо глупа. Я думала, что моя жизнь — это танец. Что если я не стану великой балериной, если моё имя не