Вера для пришельца - Эмори Мур

— Ты?! — Светлана отшатнулась, отпуская её горло. — Что ты знаешь о моей боли?! Ты не сидела в этой яме годами! Тебя не били! Не насиловали! Не ломали!

— Нет, — согласилась Вера, жадно хватая ртом воздух. — Меня не били. Не насиловали. Не запирали в подвале. Но меня ломали. По-другому. Меня заставляли чувствовать себя ничтожеством. Вещью. Игрушкой. Я думала, что люблю человека, а он использовал меня. Он врал мне. Он заставил меня поверить, что я — его спасение, а сам... сам просто питался моей энергией.

Светлана молчала. Её горящие глаза буравили Веру, но хватка на горле ослабла.

— Я тоже чувствовала ярость, — продолжала Вера. — Когда узнала правду. Мне хотелось крушить, ломать, убивать. Я хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. Но я поняла: если я это сделаю, я стану такой же, как он. Моя ярость сожрёт меня изнутри. Она не сделает меня сильнее — она сделает меня чудовищем.

— Моя ярость — это всё, что у меня есть, — прошептала Светлана. Голос её вдруг стал тихим, почти жалобным. — Если я отпущу её... я останусь ни с чем. Я снова стану слабой. Снова стану жертвой.

— Нет, — Вера покачала головой. — Ты станешь свободной. Ярость — это не сила, Светлана. Это тюрьма. Такая же, как этот подвал. Ты думаешь, что она защищает тебя, но на самом деле она держит тебя здесь. Не даёт тебе выйти. Не даёт тебе жить.

Светлана опустилась на колени. Прямо на холодный земляной пол. Плечи её затряслись.

— Я не знаю, как... — прошептала она. — Я не знаю, как жить без неё. Она — всё, что у меня есть. Всё, что осталось.

— Это не так, — Вера опустилась рядом с ней, взяла её за руки. Они были ледяными, грубыми, покрытыми шрамами. — В тебе осталась не только ярость. В тебе осталась ты. Та девочка, которая когда-то верила в любовь. Которая хотела быть счастливой. Которая мечтала. Она всё ещё там, глубоко внутри. Просто ты так долго прятала её за яростью, что забыла о ней.

Светлана подняла на неё глаза. В них больше не было того безумного, испепеляющего огня. В них стояли слёзы — первые за много лет.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь снова стать уязвимой. Снова почувствовать боль.

— Боль будет, — честно сказала Вера. — Всегда будет. Но будет и другое. Радость. Нежность. Любовь. Если ты позволишь себе чувствовать не только ярость, ты сможешь почувствовать и их.

Светлана молчала долго. Очень долго. Вера чувствовала, как дрожат её руки, как по ним пробегают судороги — будто внутри неё боролись две силы. Ярость, которая не хотела отпускать свою жертву. И что-то другое — слабое, едва живое, но настоящее. Желание освободиться.

А потом Светлана закричала.

Это был не тот крик, полный ненависти, который Вера слышала в начале. Это был крик боли. Чистой, незамутнённой, выходящей наружу после тысяч лет заточения. Светлана кричала, запрокинув голову, и слёзы текли по её щекам, смывая грязь, смывая кровь, смывая ярость.

— Я НЕНАВИЖУ ИХ! — кричала она. — Я НЕНАВИЖУ ТО, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ! Я НЕНАВИЖУ ЭТУ КЛЕТКУ! Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ПОЗВОЛИЛА ИМ СЛОМАТЬ МЕНЯ!

Она кричала и кричала, и с каждым криком из неё выходило что-то чёрное, густое, ядовитое. Стены камеры дрожали. С потолка сыпалась земля. Воздух вибрировал от напряжения.

А потом крик оборвался.

Светлана замолчала, тяжело дыша, и посмотрела на Веру. Глаза её были красными от слёз, опухшими, но в них больше не было безумия. В них была боль. И — впервые — покой.

— Спасибо, — выдохнула она. — Ты... ты помогла мне. Ты не ответила на мою ярость яростью. Ты не стала меня ломать. Ты просто... была рядом.

— Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом, — сказала Вера. — Не чтобы использовать тебя. Не чтобы ломать. Просто чтобы быть.

Светлана улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. Первая за тысячи лет.

— Я хочу выйти отсюда, — сказала она. — Я хочу увидеть свет. Я хочу... я хочу снова почувствовать, что значит жить.

— Ты выйдешь, — пообещала Вера. — Я вернусь за тобой. За всеми вами.

— Я буду ждать.

Видение начало таять. Стены камеры растворялись, превращаясь в серую мглу. Светлана, всё ещё стоящая на коленях, подняла руку и помахала Вере — слабо, неуверенно, но с надеждой.

— Когда ты встретишь тех, кто причинил мне боль... — сказала она напоследок, и в голосе её мелькнула тень прежней ярости, — ...скажи им, что я их не простила. Но я больше не держусь за ненависть. Я отпускаю её. Я отпускаю их. Я выбираю свободу.

— Я скажу, — пообещала Вера. — Если встречу.

Серая мгла сомкнулась вокруг неё, унося прочь от Светланы. Но в груди у Веры теперь горело что-то новое. Не страх. Не боль. Понимание.

Она прошла через три ада. Ад сожаления Елены. Ад страха Марии. Ад ярости Светланы. Она прожила их боль, их потери, их отчаяние. И она выжила. Не сломалась. Не стала такой, как они.

Теперь осталось последнее. Сердце серого мира. То, ради чего она сюда пришла.

Вера закрыла глаза и позволила мгле нести её дальше — в самую глубину, в самое ядро этой бесконечной, высасывающей душу пустоты. Она была готова.

Глава 35. Там, где заканчивается время

Серая мгла больше не несла Веру — она держала её подвешенной в пустоте, как муху в янтаре. Не было ни верха, ни низа, ни направления. Только бесконечная, всепоглощающая серость, которая давила на глаза, на уши, на саму душу. Вера попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не слушалось. Оно стало чужим, ватным, невесомым и одновременно невероятно тяжёлым. Она попыталась закричать — но звук умер, не родившись. Тишина здесь была абсолютной. Такой глубокой, что Вера слышала только биение собственного сердца — медленное, глухое, как удары похоронного колокола.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

С каждым ударом что-то уходило из неё. Не кровь, не воздух — что-то более важное. Жизненная сила. Энергия. Душа. Серая пустота пила её, медленно, как паук высасывает муху, оставляя